В 1953 году услышал от профессора математики нашего института, что всех людей можно разделить на три категории подобно тригонометрическим функциям: на людей-синусов, людей-тангенсов и людей-секансов. Синус существует в узких пределах от +1 до -1.
Добавить в моё избранное
36 мин, 33 сек 10245
Они имели три комнаты в коммунальной квартире. Санитарные удобства были во дворе. На общей кухне тогда готовили еду на примусах и керосинках. В большой комнате, она же была столовой, нас спало четверо, … я спал на тюфяке под столом: такая жизнь тогда никого не смущала. У нас были самые добрые отношения. Об этой семье, исключительной, я никогда не забываю и до сих пор поддерживаю отношения с семьей их внучки. Мама жила у них все три года ссылки«. Благодаря Екатерине Павловне Пешковой, жене Горького, получила возможность вернуться в Москву.»
А он «в 1933 году стал заниматься на втором курсе механико-машиностроительного института. … Я получил место в студдоме, но жить там мне не понравилось. Дело в том, что я был четвертым в комнате, и почти каждую ночь кто-нибудь из моих соседей — они были постарше меня и учились со мной в одной группе — приводили к себе ночью девушек. Это было очень неприятно, и поэтому, пользуясь любезностью моего приятеля по совместной работе в механической мастерской и его мамы, я перешел жить к ним — с соответствующей, конечно, оплатой. Я спал там на сундучке».
И там стали навещать его девушки, дочери его нижегородских родственников, у которых он с матерью жил до того, и их школьные подруги: все моложе девятнадцати лет. Они, правда, не видели в нем потенциального жениха: им передали слова его матери, что Фима никогда не женится на нижегородской девушке. Так что они не ждали от него никаких серьезных шагов. «В жизни я строго придерживался правила: никаких интимных отношений не должно быть, если в самое ближайшее время не собираюсь с этой девушкой создавать семью».
Последней там появилась Фанечка.
«Прослушав первые лекции по математике, понял, что необходимо ознакомиться с тем, о чем говорили на первом курсе. Выяснилось, что лучшим на этом потоке был молодой студент Шура: я подошел к нему и попросил у него конспект лекций за первый курс. Он согласился дать конспект и дал мне свой адрес. Он предупредил, что мне могут дома сказать, что его нет, так как его осаждают отстающие в учебе студенты, которым нужна его помощь, и эти визиты домашним не нравятся.»
Поэтому когда я пришел к нему, и мне открыла дверь его сестра, очень красивая молоденькая девушка, и сказала, что Шуры нет дома, то я сказал, что для меня он дома. Она очень растерялась, предложила зайти и подождать его; но я отказался и попросил передать ему, чтобы он оставил тетрадь с конспектами, а я завтра зайду за ними.
С этого и началось. Фане было шестнадцать лет. Она училась на курсах английского языка при институте иностранных языков.
С Шурой мы подружились. Я играл с ним в шахматы, преферанс; иногда вытаскивал его на природу. Мне удавалось, сначала с трудом, а потом довольно часто вытаскивать его и Фаню на лодочные прогулки.
Когда у Шуры начались ухаживания за разными девушками, мы ездили с Фаней
вдвоем. Родители Шуры и Фани довольно быстро привыкли ко мне; относились ко мне с доверием: не переживали и не волновались, даже когда возвращались в восемь или девять вечера, или нас заставала гроза на Волге. Я брал напрокат лодку, и мы с Фаней ездили по Волге; потом останавливались на островах, бегали, загорали, купались. Я пытался научить Фаню плавать, но из этого дела ничего не вышло.
Когда мы познакомились, мне было двадцать один год, а Фане шестнадцать лет. Я был очень предупредителен и никак не проявлял своих чувств. Первой поцеловала меня Фаня. Я этого не ожидал и просто растерялся: не сообразил, что надо ответить тем же. Потом я целовал её только при встречах.
Несмотря на то, что мы большей частью были вдвоем, и во время дождя переворачивали лодку, лежали под ней в купальных костюмах для тепла, никаких интимных отношений у нас не было. Строго придерживался принятым мною в юности правилам.
В 1935 году ко мне в гости приехала навестить моя двоюродная сестра, и я познакомил её с Фаней и её родителями. Уезжая, она сказала:
— Фаня так любит тебя — женись на ней.
Я объяснил ей, что из-за своего прошлого положения не имею морального права жениться и создавать трудности в другой семье, с которой буду связан родственными отношениями. Все они могут серьезно пострадать: их не оставят в покое. Когда у нас в Москве случилось это несчастье, боялись приходить даже родственники. И в Нижнем уже по окончанию срока высылки меня по вздорным поводам вызывали на проверку.
Из-за этого по окончании института в апреле 1937 года я сделал попытку избавиться от надзора: уехать в другую республику. К сожалению, несмотря на официальную путевку в Киев на завод «Ленкузня», нас не приняли. Сказали, что им из России никто не нужен. Тогда в Москве Главречпром направил меня снова в Горький, на завод «Красное Сормово».
У Фани было много знакомых мужчин: они часто приходили в гости. Все они пытались сблизиться с Фаней и, по её словам, каждый раз, уходя, старались хотя бы дотронуться до груди.
А он «в 1933 году стал заниматься на втором курсе механико-машиностроительного института. … Я получил место в студдоме, но жить там мне не понравилось. Дело в том, что я был четвертым в комнате, и почти каждую ночь кто-нибудь из моих соседей — они были постарше меня и учились со мной в одной группе — приводили к себе ночью девушек. Это было очень неприятно, и поэтому, пользуясь любезностью моего приятеля по совместной работе в механической мастерской и его мамы, я перешел жить к ним — с соответствующей, конечно, оплатой. Я спал там на сундучке».
И там стали навещать его девушки, дочери его нижегородских родственников, у которых он с матерью жил до того, и их школьные подруги: все моложе девятнадцати лет. Они, правда, не видели в нем потенциального жениха: им передали слова его матери, что Фима никогда не женится на нижегородской девушке. Так что они не ждали от него никаких серьезных шагов. «В жизни я строго придерживался правила: никаких интимных отношений не должно быть, если в самое ближайшее время не собираюсь с этой девушкой создавать семью».
Последней там появилась Фанечка.
«Прослушав первые лекции по математике, понял, что необходимо ознакомиться с тем, о чем говорили на первом курсе. Выяснилось, что лучшим на этом потоке был молодой студент Шура: я подошел к нему и попросил у него конспект лекций за первый курс. Он согласился дать конспект и дал мне свой адрес. Он предупредил, что мне могут дома сказать, что его нет, так как его осаждают отстающие в учебе студенты, которым нужна его помощь, и эти визиты домашним не нравятся.»
Поэтому когда я пришел к нему, и мне открыла дверь его сестра, очень красивая молоденькая девушка, и сказала, что Шуры нет дома, то я сказал, что для меня он дома. Она очень растерялась, предложила зайти и подождать его; но я отказался и попросил передать ему, чтобы он оставил тетрадь с конспектами, а я завтра зайду за ними.
С этого и началось. Фане было шестнадцать лет. Она училась на курсах английского языка при институте иностранных языков.
С Шурой мы подружились. Я играл с ним в шахматы, преферанс; иногда вытаскивал его на природу. Мне удавалось, сначала с трудом, а потом довольно часто вытаскивать его и Фаню на лодочные прогулки.
Когда у Шуры начались ухаживания за разными девушками, мы ездили с Фаней
вдвоем. Родители Шуры и Фани довольно быстро привыкли ко мне; относились ко мне с доверием: не переживали и не волновались, даже когда возвращались в восемь или девять вечера, или нас заставала гроза на Волге. Я брал напрокат лодку, и мы с Фаней ездили по Волге; потом останавливались на островах, бегали, загорали, купались. Я пытался научить Фаню плавать, но из этого дела ничего не вышло.
Когда мы познакомились, мне было двадцать один год, а Фане шестнадцать лет. Я был очень предупредителен и никак не проявлял своих чувств. Первой поцеловала меня Фаня. Я этого не ожидал и просто растерялся: не сообразил, что надо ответить тем же. Потом я целовал её только при встречах.
Несмотря на то, что мы большей частью были вдвоем, и во время дождя переворачивали лодку, лежали под ней в купальных костюмах для тепла, никаких интимных отношений у нас не было. Строго придерживался принятым мною в юности правилам.
В 1935 году ко мне в гости приехала навестить моя двоюродная сестра, и я познакомил её с Фаней и её родителями. Уезжая, она сказала:
— Фаня так любит тебя — женись на ней.
Я объяснил ей, что из-за своего прошлого положения не имею морального права жениться и создавать трудности в другой семье, с которой буду связан родственными отношениями. Все они могут серьезно пострадать: их не оставят в покое. Когда у нас в Москве случилось это несчастье, боялись приходить даже родственники. И в Нижнем уже по окончанию срока высылки меня по вздорным поводам вызывали на проверку.
Из-за этого по окончании института в апреле 1937 года я сделал попытку избавиться от надзора: уехать в другую республику. К сожалению, несмотря на официальную путевку в Киев на завод «Ленкузня», нас не приняли. Сказали, что им из России никто не нужен. Тогда в Москве Главречпром направил меня снова в Горький, на завод «Красное Сормово».
У Фани было много знакомых мужчин: они часто приходили в гости. Все они пытались сблизиться с Фаней и, по её словам, каждый раз, уходя, старались хотя бы дотронуться до груди.
Страница 4 из 10
