В 1953 году услышал от профессора математики нашего института, что всех людей можно разделить на три категории подобно тригонометрическим функциям: на людей-синусов, людей-тангенсов и людей-секансов. Синус существует в узких пределах от +1 до -1.
Добавить в моё избранное
36 мин, 33 сек 10244
Она и стояла потом в его спальне, поставленная так, что он мог, не вставая, видеть её — ту, чье тело было и всё еще оставалось самым красивым в его глазах.
— Был очень жаркий день, и она, совсем раздетая, укрылась лишь простыней. Спала после обеда, и я тихонько снял простыню и щелкнул несколько раз своим «Зорким». Она потом мне сказала «Ну зачем ты это сделал, Фимочка?», но не сердилась, — сказал он мне, когда я принес ему отпечатанное фото. — Спасибо: ты справился замечательно.
— У неё было очень красивое тело.
— Да, — с гордостью подтвердил он. И предупредил: — Ты об этом никому не говори: что ты сделал его.
— Конечно.
… Я знал, что он продолжал любить и оставаться верным ей, когда её не стало: ни одной женщины больше не было рядом с ним. Всегда в одиночку отмечал каждый год день её смерти. Но, пригласив нас, своих соседей-друзей, в очередную годовщину её дня рождения, сказал, поднимая рюмку:
— Не будем сегодня ни о чем грустном: просто будем отмечать день Танечкиного рождения.
Но эта верность памяти беззаветно любимой жены, как оказалось, сыграла когда-то неоднозначную роль. Я узнал об этом, когда он обратился ко мне еще с одной просьбой: переписать ему аудиокассету на моем музыкальном центре. Он наговорил её одной бессонной ночью, вспоминая свою жизнь и свои отношения с женщинами. Главным образом, с одной из них.
Постараюсь по возможности передать её содержание его словами, опустив не относящееся к главному. Начал он со своих школьных лет — с тринадцати.
«Я учился тогда в Москве, в центросоюзовской школе. Это была единственная школа в Москве, где преподавание велось по Дайтон-методу. Нам читали лекции: в них излагались основные вопросы заданий, которые нам предстояло выполнять по каждому предмету. На месяц выдавалось от четырех до семи заданий. По физике и химии мы работали в лабораториях, по остальным предметам — в специальных классах. Каждое задание необходимо было сдавать письменно и устно преподавателю: он после этого расписывался в специальной карточке — отметок у нас тогда не существовало.»
Первое время было трудно заставить себя упорно работать, но уже в конце первого триместра мы научились выполнять задания в три недели. И оставшуюся неделю можно было потратить на развлечения: кино, футбол, модный тогда пинг-понг.
Девочкам эта методика давалась труднее. И по мере возможности я помогал им — на этой основе и возникли наши дружеские отношения. Девочки были более склоны к гуманитарным предметам и даже выпускали журнал, названный ими «Мудак». В благодарность за мою помощь мне дали этот журнал прочитать. Я тогда понял, насколько девочки взрослей нас, мальчишек. Никому из мальчишек этот журнал даже не показывали, и я был польщен их доверием.
В 1929 году я поступил на технологический факультет Плехановского института. Группа состояла из партпрофтысячников и нескольких руководящих комсомольских работников; тогда все были на 4-12 лет старше меня. Девушек моемо возраста в нашей группе не было.
В конце первого семестра я познакомился с очень интересной девушкой из другой группы, Аней. Наши отношения, хотя мы и очень симпатизировали друг другу, ограничивались разговорами на литературные темы. Из-за большой учебной загрузки встречались редко.
Я охотно помогал своим соученикам — меня даже кто-то назвал «академической прислугой». И комитет комсомола поэтому счел необходимым мое вступление в него. Я решил посоветоваться с Аней, как мне поступить в подобном случае«.»
Зачем? В пятидесятом году, когда я сам вступал в него, ни у кого из нас такой вопрос даже не мог возникнуть. Но так и не спросил его об этом.
«Пригласил её в воскресенье поехать на озера в Петровско-Разумовское. Мы встретились утром там, в парке, взяли лодку и поплыли по озеру. Поднялся сильный ветер, появилась волна. Я сильно греб; она сидела напротив — я задевал её колени и постоянно извинялся. В конце концов, она не выдержала — рассмеялась и сказала, что если бы я положил свои руки на её колени, в этом не было бы ничего плохого, и поэтому извиняться не стоит.»
Потом Аня спросила меня, что я ей хотел сказать. Я долго мялся — она с интересом смотрела на меня. И когда я рассказал ей про историю с комсомолом, она была разочарована. Потом только я понял — конечно, исключительно из-за своей инфантильности: ждала других слов от меня. Больше я её не приглашал, потому что уехал в туристическую поездку на Кавказ.
При возвращении в Москву узнал об аресте папы, и мне уже было не до девушек. 25 сентября 1930 года папа был расстрелян. Меня исключили из института, а 2 октября мы с мамой были высланы в Нижний Новгород.
В Нижнем Новгороде мы поселились в очень простой, доброй еврейской семье, куда нас устроила их родственница, жена маминого московского племянника. Потом выяснилось, что они тоже мамины дальние родственники. В этой семье было пять человек.
— Был очень жаркий день, и она, совсем раздетая, укрылась лишь простыней. Спала после обеда, и я тихонько снял простыню и щелкнул несколько раз своим «Зорким». Она потом мне сказала «Ну зачем ты это сделал, Фимочка?», но не сердилась, — сказал он мне, когда я принес ему отпечатанное фото. — Спасибо: ты справился замечательно.
— У неё было очень красивое тело.
— Да, — с гордостью подтвердил он. И предупредил: — Ты об этом никому не говори: что ты сделал его.
— Конечно.
… Я знал, что он продолжал любить и оставаться верным ей, когда её не стало: ни одной женщины больше не было рядом с ним. Всегда в одиночку отмечал каждый год день её смерти. Но, пригласив нас, своих соседей-друзей, в очередную годовщину её дня рождения, сказал, поднимая рюмку:
— Не будем сегодня ни о чем грустном: просто будем отмечать день Танечкиного рождения.
Но эта верность памяти беззаветно любимой жены, как оказалось, сыграла когда-то неоднозначную роль. Я узнал об этом, когда он обратился ко мне еще с одной просьбой: переписать ему аудиокассету на моем музыкальном центре. Он наговорил её одной бессонной ночью, вспоминая свою жизнь и свои отношения с женщинами. Главным образом, с одной из них.
Постараюсь по возможности передать её содержание его словами, опустив не относящееся к главному. Начал он со своих школьных лет — с тринадцати.
«Я учился тогда в Москве, в центросоюзовской школе. Это была единственная школа в Москве, где преподавание велось по Дайтон-методу. Нам читали лекции: в них излагались основные вопросы заданий, которые нам предстояло выполнять по каждому предмету. На месяц выдавалось от четырех до семи заданий. По физике и химии мы работали в лабораториях, по остальным предметам — в специальных классах. Каждое задание необходимо было сдавать письменно и устно преподавателю: он после этого расписывался в специальной карточке — отметок у нас тогда не существовало.»
Первое время было трудно заставить себя упорно работать, но уже в конце первого триместра мы научились выполнять задания в три недели. И оставшуюся неделю можно было потратить на развлечения: кино, футбол, модный тогда пинг-понг.
Девочкам эта методика давалась труднее. И по мере возможности я помогал им — на этой основе и возникли наши дружеские отношения. Девочки были более склоны к гуманитарным предметам и даже выпускали журнал, названный ими «Мудак». В благодарность за мою помощь мне дали этот журнал прочитать. Я тогда понял, насколько девочки взрослей нас, мальчишек. Никому из мальчишек этот журнал даже не показывали, и я был польщен их доверием.
В 1929 году я поступил на технологический факультет Плехановского института. Группа состояла из партпрофтысячников и нескольких руководящих комсомольских работников; тогда все были на 4-12 лет старше меня. Девушек моемо возраста в нашей группе не было.
В конце первого семестра я познакомился с очень интересной девушкой из другой группы, Аней. Наши отношения, хотя мы и очень симпатизировали друг другу, ограничивались разговорами на литературные темы. Из-за большой учебной загрузки встречались редко.
Я охотно помогал своим соученикам — меня даже кто-то назвал «академической прислугой». И комитет комсомола поэтому счел необходимым мое вступление в него. Я решил посоветоваться с Аней, как мне поступить в подобном случае«.»
Зачем? В пятидесятом году, когда я сам вступал в него, ни у кого из нас такой вопрос даже не мог возникнуть. Но так и не спросил его об этом.
«Пригласил её в воскресенье поехать на озера в Петровско-Разумовское. Мы встретились утром там, в парке, взяли лодку и поплыли по озеру. Поднялся сильный ветер, появилась волна. Я сильно греб; она сидела напротив — я задевал её колени и постоянно извинялся. В конце концов, она не выдержала — рассмеялась и сказала, что если бы я положил свои руки на её колени, в этом не было бы ничего плохого, и поэтому извиняться не стоит.»
Потом Аня спросила меня, что я ей хотел сказать. Я долго мялся — она с интересом смотрела на меня. И когда я рассказал ей про историю с комсомолом, она была разочарована. Потом только я понял — конечно, исключительно из-за своей инфантильности: ждала других слов от меня. Больше я её не приглашал, потому что уехал в туристическую поездку на Кавказ.
При возвращении в Москву узнал об аресте папы, и мне уже было не до девушек. 25 сентября 1930 года папа был расстрелян. Меня исключили из института, а 2 октября мы с мамой были высланы в Нижний Новгород.
В Нижнем Новгороде мы поселились в очень простой, доброй еврейской семье, куда нас устроила их родственница, жена маминого московского племянника. Потом выяснилось, что они тоже мамины дальние родственники. В этой семье было пять человек.
Страница 3 из 10
