В 1953 году услышал от профессора математики нашего института, что всех людей можно разделить на три категории подобно тригонометрическим функциям: на людей-синусов, людей-тангенсов и людей-секансов. Синус существует в узких пределах от +1 до -1.
Добавить в моё избранное
36 мин, 33 сек 10243
Так же открыто мог прочесть за праздничным столом что-либо типа «Царя Никиты» Пушкина. Не скрываясь, смотрел эротические и даже порно фильмы. Дарил подобные диски и книги другим; мне в частности диск«Лука Мудищев» Баркова и ксерокопию книги поэм Лермонтова в том же роде с соответствующими рисунками. Мог отколоть сам подобные шуточки.
Еще одно нельзя было потом забыть: как, выходя из автобуса, привозившего из «садика», у своего дома, вручал он каждой женщине конфету «Коровка», чем заслуживал дополнительную любовь к себе. А второй тост за каждым нашим столом так и остался таким, какой всегда провозглашался им: «За женщин!».
Кое-что интересное добавила к тому, что мы видели сами в нем, его дочь, Вера, к которой он обращался не иначе как «доченька». То, что у уже умершей жены его было больное сердце, и поэтому после работы она ложилась с книгой отдыхать, а он оставался с тещей, простой, приехавшей из деревни женщиной, и она подробно рассказывала ему всё, что произошло за день: с кем встретилась, и о чем с каждым говорили.
Поневоле вспомнилось, как когда-то то же самое пыталась мне рассказывать моя мама. Мое поведение при этом было совершенно иным: мне эти люди, которых я не знал, были совсем неинтересны, и я говорил об этом. Не понимал, что её требуется выговориться — она возмущенно реагировала словами: «Ну, какой же ты отвратительный!».
А у него терпения хватало, и недаром теща так любила его. Даже осталась жить у него после того, как жены его не стало.
Для меня он оказался бесценной находкой. Несмотря на свой возраст, был любознателен как никто, и вскоре я смог ознакомить его со своими исследованиями в области простых чисел. Поразило, насколько хорошо разобрался он с тем, что получилось у меня, и как до мелочей всё запомнил. А потом дал ему прочесть свои литературные вещи: он был первым, кто прочел их все, и я недаром назвал его «моим любимым читателем».
Расходились мы с ним только в одном: в религиозной вере каждого. Я пришел к ней еще там, в России, познакомившись с Торой и поразившись, насколько верно была предсказана в ней судьба нашего народа, но в синагогу впервые пошел лишь здесь, в Америке. Конечно, до конца религиозным не стал: не мог отказаться по субботам от пользования компьютером, готовки себе пищи и поездок на дешевые распродажи, сэйлы, на которые нас возила Вера на своей машине. Но всегда собирал у себя всю нашу постоянную компанию соседей по дому по религиозным праздникам: на пасхальный седер, на Рош-Ашана, Симхас-Тойре и Пурим. В неё кроме евреев входила и бакинская армянка, которая за то меня прозвала «главным евреем нашего дома». Ну, и хоть молился дважды каждый день, но у себя — поскольку синагога здесь, в Лонг Биче, слишком далеко от дома.
А Фима говорил, что Его нет: нет, и всё. Только не один я, но и еще кое-кто, религиозные куда больше меня, считали, что мало кто так искренне соблюдает заповеди Его: так близок к Нему поэтому даже более некоторых религиозных.
Но однажды захотел, чтобы я сводил его в синагогу. Она была далеко от нашего дома, и нас повезла туда на своей машине его старшая правнучка, студентка университета. Там я попросил вызвать его к Торе; прочел за него соответствующие благословения. Он спросил потом, зачем я назвал его Хаимом, а не Ефимом, как записал его при рождении казенный раввин.
Мы очень сблизились с ним, и я рассказал ему немало о себе. Он тоже: доверяли мы друг другу полностью.
Я понял это особенно по его просьбе, которой я не ожидал никак. Незадолго перед этим он увидел у меня вставленную в рамку фотографию моей мамы с её сестрами, старшей и младшей моими тетями. Сказал ему, что сосканировал старую, небольшую и бледную, фотографию и сумел улучшить её на компьютере с помощью программы Microsoft Office Picture Manager.
Он сразу пошел к себе и вернулся с фотографией, которую попросил улучшить. Молодой парень позади остальных находился в тени и получился очень темным, слабо различимым. Я не узнал Фиму, и не удивительно: там ему было восемнадцать, а я знал девяностолетнего. Сумел высветлить её, и его лицо стало хорошо видно. Отпечатал на полноформатном листе, и он повесил его в рамке над своей кроватью.
И через некоторое время принес мне для того же еще одну фотокарточку: на ней была лежащая спящая женщина, совсем обнаженная. С довольно красивым, стройным телом; аккуратной грудью и четко выраженной талией, длинными ногами. Почему-то совершенно не закрыто то, что чаще всего укрывают на большинстве таких снимков. Но голова повернута так, что лица почти не видно.
Но то, что это не просто эротический снимок неизвестной женщины, какие Фима любил, я понял по тому, как смотрел он на него: с любовью. И я понял, чей он, еще до того, как он сказал:
— Это Танечка. Я хочу, чтобы она стояла у меня рядом с кроватью, — и продолжал глядеть на него.
Еще одно нельзя было потом забыть: как, выходя из автобуса, привозившего из «садика», у своего дома, вручал он каждой женщине конфету «Коровка», чем заслуживал дополнительную любовь к себе. А второй тост за каждым нашим столом так и остался таким, какой всегда провозглашался им: «За женщин!».
Кое-что интересное добавила к тому, что мы видели сами в нем, его дочь, Вера, к которой он обращался не иначе как «доченька». То, что у уже умершей жены его было больное сердце, и поэтому после работы она ложилась с книгой отдыхать, а он оставался с тещей, простой, приехавшей из деревни женщиной, и она подробно рассказывала ему всё, что произошло за день: с кем встретилась, и о чем с каждым говорили.
Поневоле вспомнилось, как когда-то то же самое пыталась мне рассказывать моя мама. Мое поведение при этом было совершенно иным: мне эти люди, которых я не знал, были совсем неинтересны, и я говорил об этом. Не понимал, что её требуется выговориться — она возмущенно реагировала словами: «Ну, какой же ты отвратительный!».
А у него терпения хватало, и недаром теща так любила его. Даже осталась жить у него после того, как жены его не стало.
Для меня он оказался бесценной находкой. Несмотря на свой возраст, был любознателен как никто, и вскоре я смог ознакомить его со своими исследованиями в области простых чисел. Поразило, насколько хорошо разобрался он с тем, что получилось у меня, и как до мелочей всё запомнил. А потом дал ему прочесть свои литературные вещи: он был первым, кто прочел их все, и я недаром назвал его «моим любимым читателем».
Расходились мы с ним только в одном: в религиозной вере каждого. Я пришел к ней еще там, в России, познакомившись с Торой и поразившись, насколько верно была предсказана в ней судьба нашего народа, но в синагогу впервые пошел лишь здесь, в Америке. Конечно, до конца религиозным не стал: не мог отказаться по субботам от пользования компьютером, готовки себе пищи и поездок на дешевые распродажи, сэйлы, на которые нас возила Вера на своей машине. Но всегда собирал у себя всю нашу постоянную компанию соседей по дому по религиозным праздникам: на пасхальный седер, на Рош-Ашана, Симхас-Тойре и Пурим. В неё кроме евреев входила и бакинская армянка, которая за то меня прозвала «главным евреем нашего дома». Ну, и хоть молился дважды каждый день, но у себя — поскольку синагога здесь, в Лонг Биче, слишком далеко от дома.
А Фима говорил, что Его нет: нет, и всё. Только не один я, но и еще кое-кто, религиозные куда больше меня, считали, что мало кто так искренне соблюдает заповеди Его: так близок к Нему поэтому даже более некоторых религиозных.
Но однажды захотел, чтобы я сводил его в синагогу. Она была далеко от нашего дома, и нас повезла туда на своей машине его старшая правнучка, студентка университета. Там я попросил вызвать его к Торе; прочел за него соответствующие благословения. Он спросил потом, зачем я назвал его Хаимом, а не Ефимом, как записал его при рождении казенный раввин.
Мы очень сблизились с ним, и я рассказал ему немало о себе. Он тоже: доверяли мы друг другу полностью.
Я понял это особенно по его просьбе, которой я не ожидал никак. Незадолго перед этим он увидел у меня вставленную в рамку фотографию моей мамы с её сестрами, старшей и младшей моими тетями. Сказал ему, что сосканировал старую, небольшую и бледную, фотографию и сумел улучшить её на компьютере с помощью программы Microsoft Office Picture Manager.
Он сразу пошел к себе и вернулся с фотографией, которую попросил улучшить. Молодой парень позади остальных находился в тени и получился очень темным, слабо различимым. Я не узнал Фиму, и не удивительно: там ему было восемнадцать, а я знал девяностолетнего. Сумел высветлить её, и его лицо стало хорошо видно. Отпечатал на полноформатном листе, и он повесил его в рамке над своей кроватью.
И через некоторое время принес мне для того же еще одну фотокарточку: на ней была лежащая спящая женщина, совсем обнаженная. С довольно красивым, стройным телом; аккуратной грудью и четко выраженной талией, длинными ногами. Почему-то совершенно не закрыто то, что чаще всего укрывают на большинстве таких снимков. Но голова повернута так, что лица почти не видно.
Но то, что это не просто эротический снимок неизвестной женщины, какие Фима любил, я понял по тому, как смотрел он на него: с любовью. И я понял, чей он, еще до того, как он сказал:
— Это Танечка. Я хочу, чтобы она стояла у меня рядом с кроватью, — и продолжал глядеть на него.
Страница 2 из 10
