В 1953 году услышал от профессора математики нашего института, что всех людей можно разделить на три категории подобно тригонометрическим функциям: на людей-синусов, людей-тангенсов и людей-секансов. Синус существует в узких пределах от +1 до -1.
Добавить в моё избранное
36 мин, 33 сек 10248
Без взаимности, однако с моей стороны, несмотря на неплохое мое к ней отношение. Никаких серьезных намерений в отношении неё у меня и не могло быть: из-за совершенно разного культурного уровня, что имело для меня, как и для многих, важное значение; а еще более потому, что у меня тогда еще было твердое убеждение, что моей женой непременно должна будет стать лишь еврейская девушка.
Но мое появление в той компании, как я понял, дало ей слабую тень надежды на брак со мной, а не с тем, чьей женой уже вскоре собиралась стать, когда я появился. Её осторожные вопросы незадолго до её свадьбы с ним как-то чересчур напоминали те слова Фимы: «хотела узнать мои планы» перед тем, как выйти замуж за другого. Так же поняла, что надежда её была напрасной, и вскоре была её свадьба с человеком, которого не любила.
После свадьбы этой, на которой я должен был присутствовать, видя и понимая, что крылось для неё в ней, очень долго не мог освободиться от непонятного чувства вины перед ней. В какой-то момент, когда писал письмо своей бывшей девушке, с которой потом просто дружил и изредка переписывался после её отъезда из Москвы к себе на родину, упомянув про те события, вдруг начал подробно описывать их. Остановился, лишь спохватившись, что её это никак не могло интересовать: изъял листы с их описанием и включил их в другое письмо — своему двоюродному брату, служившему в армии и хорошо знавшему, о ком я ему пишу.
А что могла значить заключительная фраза магнитофонной записи: «Очередной жизненный урок!»? Урок, заставивший его, все-таки, задуматься, осознать свою вину перед ней — страшную.
Несомненным было, что любила его Фаня всю жизнь — наверно с того момента, как первый раз открыла ему дверь. Была бы счастлива стать его женой и надеялась до последнего — даже понимая, что его опасения относительно её семьи не беспочвенны: время было страшное. Но была еще молода, вся жизнь впереди — могла поверить ему, что сможет быть счастлива и с другим: с Сашей. Достойным её: успевшим перед тем, как сделать ей предложение, стать кандидатом наук, ставшим потом и доктором наук.
Нет: не вышло — не смогла полюбить его. Поэтому не испытывала угрызений совести от измены ему. С Фимой у неё это было бы невозможно: другой ей был бы не нужен.
Ведь недаром та, которая стала женой его, смогла сказать подчиненным ей сотрудницам своего отдела, ведшим в страшном 1953 году после ареста врачей разговоры о евреях: «Требую немедленно прекратить и не сметь больше вести подобные разговоры о евреях в моем присутствии! Знаете же, что мой муж — еврей: и такой муж, какого у вас ни у кого нет и никогда не будет!». Да, и у неё не было такого мужа: он, Фима, которого не смогла разлюбить она, был счастлив, бесконечно, с той. А она могла лишь рассчитывать, что он лишь поцелует её, явившись в гости к ней и Саше со своей Танечкой.
И так шла жизнь. Но вот ушел из жизни муж Фани, а через какое-то количество лет и жена Фимы. Они были одиноки и свободны. Молодость давно ушла, но появилась надежда на возможность дожить с ним хотя бы те годы, что им остались. Но он слишком любил ту, с которой счастливо прожил годы, и лишь через десять лет решилась она предложить ему это. И страшен был его ответ: после Танечки не может он представить себе совместную жизнь с какой-либо женщиной — а значит, и с ней! И может только допустить близкие отношения — только не у себя дома. Так он и сказал ей, её Фима, любовь всей её жизни.
Стать его любовницей, к которой будет он наведываться — и всё! Он что: ничего не понял? Разве лишь секс нужен ей, семидесятипятилетней? А не постоянное нахождение с ним рядом, когда снова можно задохнуться от счастья: возможности крепко-крепко прижаться к спине его, как на фото их вместе — в молодости.
Как он мог: за кого принимает её? И сказала ему:
— Я — не блядушка! — Всё: рухнула надежда её счастливо завершить жизнь свою — с ним. Не будет этого, и потеряли смысл оставшиеся годы. И он для неё. Потому, что только всё — или ничего. Любовь его — а не дружба: никакая дружба уже не возможна. И все его попытки восстановить её совершенно бесполезны.
Зачем, почему поступил он так: по-детски как-то, неосознанно, жестоко? Разве была бы изменой памяти любимой жены то, что дожили бы они рядом друг с другом? Не радовалась бы с того света его Танечка, видя, что рядом с ним женщина, которая, хорошо знала она, не прекращала любить его? Окружающая её Фимочку непрерывной заботой и теплом: им лишь дышащую.
На что обрек он её? На безнадежное сознание того, что жизнь не удалась — невыносимую душевную муку, которую лишь в последние предсмертные годы приглушил острый склероз.
Фима, Фима! Эх!
В 2011 году ему исполнялось ровно сто лет, и все ждали это великое событие: он сам, всё его потомство и мы — его многочисленные друзья. Казалось, годы шли, а он ничуть не менялся: с такой же ясной памятью, прежней любознательностью.
Но мое появление в той компании, как я понял, дало ей слабую тень надежды на брак со мной, а не с тем, чьей женой уже вскоре собиралась стать, когда я появился. Её осторожные вопросы незадолго до её свадьбы с ним как-то чересчур напоминали те слова Фимы: «хотела узнать мои планы» перед тем, как выйти замуж за другого. Так же поняла, что надежда её была напрасной, и вскоре была её свадьба с человеком, которого не любила.
После свадьбы этой, на которой я должен был присутствовать, видя и понимая, что крылось для неё в ней, очень долго не мог освободиться от непонятного чувства вины перед ней. В какой-то момент, когда писал письмо своей бывшей девушке, с которой потом просто дружил и изредка переписывался после её отъезда из Москвы к себе на родину, упомянув про те события, вдруг начал подробно описывать их. Остановился, лишь спохватившись, что её это никак не могло интересовать: изъял листы с их описанием и включил их в другое письмо — своему двоюродному брату, служившему в армии и хорошо знавшему, о ком я ему пишу.
А что могла значить заключительная фраза магнитофонной записи: «Очередной жизненный урок!»? Урок, заставивший его, все-таки, задуматься, осознать свою вину перед ней — страшную.
Несомненным было, что любила его Фаня всю жизнь — наверно с того момента, как первый раз открыла ему дверь. Была бы счастлива стать его женой и надеялась до последнего — даже понимая, что его опасения относительно её семьи не беспочвенны: время было страшное. Но была еще молода, вся жизнь впереди — могла поверить ему, что сможет быть счастлива и с другим: с Сашей. Достойным её: успевшим перед тем, как сделать ей предложение, стать кандидатом наук, ставшим потом и доктором наук.
Нет: не вышло — не смогла полюбить его. Поэтому не испытывала угрызений совести от измены ему. С Фимой у неё это было бы невозможно: другой ей был бы не нужен.
Ведь недаром та, которая стала женой его, смогла сказать подчиненным ей сотрудницам своего отдела, ведшим в страшном 1953 году после ареста врачей разговоры о евреях: «Требую немедленно прекратить и не сметь больше вести подобные разговоры о евреях в моем присутствии! Знаете же, что мой муж — еврей: и такой муж, какого у вас ни у кого нет и никогда не будет!». Да, и у неё не было такого мужа: он, Фима, которого не смогла разлюбить она, был счастлив, бесконечно, с той. А она могла лишь рассчитывать, что он лишь поцелует её, явившись в гости к ней и Саше со своей Танечкой.
И так шла жизнь. Но вот ушел из жизни муж Фани, а через какое-то количество лет и жена Фимы. Они были одиноки и свободны. Молодость давно ушла, но появилась надежда на возможность дожить с ним хотя бы те годы, что им остались. Но он слишком любил ту, с которой счастливо прожил годы, и лишь через десять лет решилась она предложить ему это. И страшен был его ответ: после Танечки не может он представить себе совместную жизнь с какой-либо женщиной — а значит, и с ней! И может только допустить близкие отношения — только не у себя дома. Так он и сказал ей, её Фима, любовь всей её жизни.
Стать его любовницей, к которой будет он наведываться — и всё! Он что: ничего не понял? Разве лишь секс нужен ей, семидесятипятилетней? А не постоянное нахождение с ним рядом, когда снова можно задохнуться от счастья: возможности крепко-крепко прижаться к спине его, как на фото их вместе — в молодости.
Как он мог: за кого принимает её? И сказала ему:
— Я — не блядушка! — Всё: рухнула надежда её счастливо завершить жизнь свою — с ним. Не будет этого, и потеряли смысл оставшиеся годы. И он для неё. Потому, что только всё — или ничего. Любовь его — а не дружба: никакая дружба уже не возможна. И все его попытки восстановить её совершенно бесполезны.
Зачем, почему поступил он так: по-детски как-то, неосознанно, жестоко? Разве была бы изменой памяти любимой жены то, что дожили бы они рядом друг с другом? Не радовалась бы с того света его Танечка, видя, что рядом с ним женщина, которая, хорошо знала она, не прекращала любить его? Окружающая её Фимочку непрерывной заботой и теплом: им лишь дышащую.
На что обрек он её? На безнадежное сознание того, что жизнь не удалась — невыносимую душевную муку, которую лишь в последние предсмертные годы приглушил острый склероз.
Фима, Фима! Эх!
В 2011 году ему исполнялось ровно сто лет, и все ждали это великое событие: он сам, всё его потомство и мы — его многочисленные друзья. Казалось, годы шли, а он ничуть не менялся: с такой же ясной памятью, прежней любознательностью.
Страница 7 из 10
