Мы шли вдоль дороги, когда увидели его. Я сразу понял, что перед нами шаман: грязные драные джинсы на босу ногу, линялая футболка с Эльвисом, чёрные ногти, патлы и круги под глазами, — такими же чёрными и мутно-матовыми, — ошибиться было невозможно: шаман так и пёр из него всего…
Добавить в моё избранное
36 мин, 55 сек 4773
Преиспольнясь им до крайних пределов своих, и не в силах вместить ни грана боле, наша сложносплетённая трель распалась на изначальные свои составляющие, на два соло, нет, на сольный дуэт. Мы всё ещё продолжали выводить необычайно слаженную трель, но она стала уже двойной внутри себя, в ней чётко различались две наши, столь похожие друг на друга, но всё же различные, пьесы. Наконец, я приглушил звучание своего соло: я желал прислушаться к трели друга, хоть я знал это и так: он исцелён, полностью и бесповоротно исцелён!
Вот она, звенящая трель его жизни, те же, уже знакомые мне каскады октав, вот пик ликованья, вот и завершающая всё победная нота. Она не скатывалась больше в жалобный минор, не резала слух диссонансом, нет, взвившись до избытка себя, она просто переливалась через край восприятья, устремляясь в Беспредельность.
Я глянул на песочную палочку друга. Заторов как не бывало. А правый её конец… его не было. Палочка скрывалась в непроглядной пелене будущего, как то и положено всему живому.
Я понял, что в моих руках, нет, в мыслях и воли, заключена огромная сила, что я могу не только читать внутренний мир и судьбу человека по его песочной палочке, но и изменять их. Я имею над ним власть. Я — властелин судеб!
Гордость и восхищение захлестнули меня: сколь упоительна виделась мне сама идея подобного владычества, какую безграничную свободу экспериментов открывала она: помогать и исцелять, предотвращать злодейства и дарить счастье, превносить гармонию и… мстить… Эта мысль меня отрезвила. Нет, я не свободен от эгоистических порывов, от личностного и низменного, от властолюбия и корысти…, а значит… значит, я не имею права на власть, да и никто не имеет, даже утвердившись, казалось бы, в благих намерениях, человек не вправе вмешиваться в судьбы других, какие бы мотивы им не руководили. Я осозновал это вполне. И раз и навсегда запретил себе нечто подобное.
— Я вижу твою песочную палочку! — проговорил шаман, тыча в меня чёрным пальцем и странная гримаса исказила его узкое лицо. угроза? смех? бахвальство властителя?
Я всё ещё стоял недвижим, а шаман перевёл взгляд на мою спутницу, вперился ей в грудь, на миг замер и исторг из себя медленный торжественный скрип:
— Вижу: жёлто-мохнатое, тёплое и липкое… рыжее приятное… галька зеленеет… гладкая… синее и тонкое… лакомое ушко…
Я понимал, что происходит что-то ужасное, что я обязан положить всему этому конец, выйти из-под чар, иначе… я не знал, что иначе и боялся даже вообразить себе, что же это могло бы быть… А он полностью, казалось, забыв про меня, всецело сосредоточился на девушке.
— Ага!, — провозгласил он победно и хищный огонёк вспыхнул в непроницаемых глазах, — вот она, твоя палочка! хороша, хороша… стройная такая, чистенькая… а что, если мы её сейчас… хи-хи… чуток подправим, а? так, самую малость… — и он бросил на меня заговорщицкий взгляд, — вот здесь вот — добавим багровый сгусток, там — коричневый завал, тут, вот — устроим ма-а-маленький такой оползень, серенький… а вот здесь, в конце и справа… ну… тут мы просто развеем туман, — он даже клацнул зубами от предвкушенья, а руки его сами стали вершить движенье, разгоняющее дымку…
… «в конце и справа… развеем туман», — повторил я про себя обещание шамана… развеем туман?! но ведь тогда обнажится окончание палочки, а значит… да он же убьёт её!«, — ужаснулся я.»
Двигаться я не мог, но мог видеть. Я сконцентрировал всё своё внимание на шамане, как когда-то, давно, на своём друге в больнице. Молниеносно промелькнули предо мной пятна затхлой зелени, бурые топи, чёрно-красные, шипастые кляксы, некая сизая слизь… вот уж и она, его песочная палочка. Я поразился её темноте. Никогда прежде не сталкивался я с таким насыщенным, непроглядным злом, злом в чистом виде. Он был безнадёжен. Любая попытка осветить его попросту привела бы к незамедлительной его смерти, к распаду всех структур.
И ещё понял я, что шаман блефует. Что нет в нём ни грана действенной силы, только лютая ненависть, потому что… потому, что шаман был импотент. Во всех смыслах. Лишь внушение страха, страха и преклоненья жертвы пред его мнимыми возможностями, — вот его жалкий удел. Отсюда и ненависть. И ещё увидел я, что шаман проклят. Проклят давно и напрочь могущественным и ещё более тёмным, чем он сам магом (у меня не было ни времени, ни желания вдаваться в подробности их давнишней ссоры). «Да он же полностью безвреден», — воскликнул я про себя и даже некое подобие сострадания пробудилось во мне к этой пародии на злого волшебника.
И стоило мне лишь подумать об этом, как чары спали.
— Ты блефуешь, — спокойно сказал я и улыбнулся, — ты ничего не можешь. Ничего. И сам это прекрасно знаешь. Над тобою давлеет стародавнее проклятье. Я мог бы его снять с тебя. Но не стану. Порою и зло творит добро. Не стоит ему в этом мешать.
И вновь лицо шамана исказила гримаса.
Вот она, звенящая трель его жизни, те же, уже знакомые мне каскады октав, вот пик ликованья, вот и завершающая всё победная нота. Она не скатывалась больше в жалобный минор, не резала слух диссонансом, нет, взвившись до избытка себя, она просто переливалась через край восприятья, устремляясь в Беспредельность.
Я глянул на песочную палочку друга. Заторов как не бывало. А правый её конец… его не было. Палочка скрывалась в непроглядной пелене будущего, как то и положено всему живому.
Я понял, что в моих руках, нет, в мыслях и воли, заключена огромная сила, что я могу не только читать внутренний мир и судьбу человека по его песочной палочке, но и изменять их. Я имею над ним власть. Я — властелин судеб!
Гордость и восхищение захлестнули меня: сколь упоительна виделась мне сама идея подобного владычества, какую безграничную свободу экспериментов открывала она: помогать и исцелять, предотвращать злодейства и дарить счастье, превносить гармонию и… мстить… Эта мысль меня отрезвила. Нет, я не свободен от эгоистических порывов, от личностного и низменного, от властолюбия и корысти…, а значит… значит, я не имею права на власть, да и никто не имеет, даже утвердившись, казалось бы, в благих намерениях, человек не вправе вмешиваться в судьбы других, какие бы мотивы им не руководили. Я осозновал это вполне. И раз и навсегда запретил себе нечто подобное.
— Я вижу твою песочную палочку! — проговорил шаман, тыча в меня чёрным пальцем и странная гримаса исказила его узкое лицо. угроза? смех? бахвальство властителя?
Я всё ещё стоял недвижим, а шаман перевёл взгляд на мою спутницу, вперился ей в грудь, на миг замер и исторг из себя медленный торжественный скрип:
— Вижу: жёлто-мохнатое, тёплое и липкое… рыжее приятное… галька зеленеет… гладкая… синее и тонкое… лакомое ушко…
Я понимал, что происходит что-то ужасное, что я обязан положить всему этому конец, выйти из-под чар, иначе… я не знал, что иначе и боялся даже вообразить себе, что же это могло бы быть… А он полностью, казалось, забыв про меня, всецело сосредоточился на девушке.
— Ага!, — провозгласил он победно и хищный огонёк вспыхнул в непроницаемых глазах, — вот она, твоя палочка! хороша, хороша… стройная такая, чистенькая… а что, если мы её сейчас… хи-хи… чуток подправим, а? так, самую малость… — и он бросил на меня заговорщицкий взгляд, — вот здесь вот — добавим багровый сгусток, там — коричневый завал, тут, вот — устроим ма-а-маленький такой оползень, серенький… а вот здесь, в конце и справа… ну… тут мы просто развеем туман, — он даже клацнул зубами от предвкушенья, а руки его сами стали вершить движенье, разгоняющее дымку…
… «в конце и справа… развеем туман», — повторил я про себя обещание шамана… развеем туман?! но ведь тогда обнажится окончание палочки, а значит… да он же убьёт её!«, — ужаснулся я.»
Двигаться я не мог, но мог видеть. Я сконцентрировал всё своё внимание на шамане, как когда-то, давно, на своём друге в больнице. Молниеносно промелькнули предо мной пятна затхлой зелени, бурые топи, чёрно-красные, шипастые кляксы, некая сизая слизь… вот уж и она, его песочная палочка. Я поразился её темноте. Никогда прежде не сталкивался я с таким насыщенным, непроглядным злом, злом в чистом виде. Он был безнадёжен. Любая попытка осветить его попросту привела бы к незамедлительной его смерти, к распаду всех структур.
И ещё понял я, что шаман блефует. Что нет в нём ни грана действенной силы, только лютая ненависть, потому что… потому, что шаман был импотент. Во всех смыслах. Лишь внушение страха, страха и преклоненья жертвы пред его мнимыми возможностями, — вот его жалкий удел. Отсюда и ненависть. И ещё увидел я, что шаман проклят. Проклят давно и напрочь могущественным и ещё более тёмным, чем он сам магом (у меня не было ни времени, ни желания вдаваться в подробности их давнишней ссоры). «Да он же полностью безвреден», — воскликнул я про себя и даже некое подобие сострадания пробудилось во мне к этой пародии на злого волшебника.
И стоило мне лишь подумать об этом, как чары спали.
— Ты блефуешь, — спокойно сказал я и улыбнулся, — ты ничего не можешь. Ничего. И сам это прекрасно знаешь. Над тобою давлеет стародавнее проклятье. Я мог бы его снять с тебя. Но не стану. Порою и зло творит добро. Не стоит ему в этом мешать.
И вновь лицо шамана исказила гримаса.
Страница 10 из 11
