2030 год. Остров Эйтлин. Тик-так, тик-так, тик-так! Тихо бьют часики… до заветных двенадцати еще ой как много!
Добавить в моё избранное
36 мин, 15 сек 14231
Стук был пугающий и жуткий, он свидетельствовал, что Ганник здесь был не один. Замерев и прижавшись к стене сильнее, мужчина приготовил пистолет. Чуть холодная сталь едва касалась щеки, он же старался меньше дышать, правда, сердце задавало воистину бешеный ритм, такой, что Ганник мог его слышать, даже затаив дыхание.
— Спокойно, старина, спокойно… все будет нормально… у меня есть ствол… у тебя, приятель, есть ствол… — успокаивал себя он, отчасти понимая, что сам себе врет. Странное ощущение возникло внутри. Ганник хоть и боялся окружающей его тьмы, но что-то определенно заставляло его сделать несколько решительных шагов навстречу звуку. Возможно, к нему взывал прежний опыт парня, которым он был до тюрьмы, а возможно, любопытство стало сильнее собственного страха. Ощущая спиной холодную бетонную стену, Ганник бесшумно двигался дальше: оставаться здесь и вслушиваться в пугающие звуки, еще больше будоражащие воображение, означало лишь окончательное и бесповоротное безумие, и даже скоропостижную смерть. На минуту Ганнику показалось, что перед глазами промелькнуло что-то черное, видимо, это и была та самая тень, которую он видел по правую сторону «прихожей» бункера, но почему-то она его не тронула. Возможно, повезло, а возможно, это только начало дальнейшей встречи. Ему хотелось верить, что это была живая тень какого-нибудь бедолаги, который бежал наутек, чтобы поскорее забыть пугающую пустоту этих коридоров. Но почему-то червь сомнения все равно продолжал его грызть, называя вещи своими именами.
— Господи, чтобы это ни было, пожалуйста, защити меня… ты же однажды уже это сделал! Сделай, пожалуйста, и сейчас. Дай мне силы, чтобы я прошел через все это! — молитва была искренней. Он вложил в нее столько силы, как если бы был в морозном карцере не один, а два раза подряд. Кажется, снова наступила тишина, зловещая и безмолвная, от такой даже дышать становилось страшно. Ганник все еще держал пистолет возле своей щеки, и настороженно передвигался вдоль стены. Ему почему-то было легче, когда он чувствовал бетонную опору. Но пришло время, когда стена коридора неожиданно оборвалась, и Ганник ощутил прохладное дуновение, доносящееся откуда-то справа. Видимо, нужно идти вперед. Возможно, он бы так и поступил, если бы не услышал еле доносящуюся песню. Слов было не разобрать, но Ганник точно знал, что это поет мужчина. Тяжело вздохнув, он осторожно побрел навстречу голосу. Трудно сказать почему, но возможно некий безымянный зов, заставляющий человека искать себе партнера по несчастью, принудил его проделать этот безумный путь. Со временем он смог разобрать:
Грим, Гримми, Гримм! Усни своим сном дядюшка Гримм,
Усни, засыпай! Глазки закрывай!
Еще мгновение — и ты уснешь, покой свой на постели найдешь.
Усни, засыпай, не просыпайся, не открывай глаза!
Под одеялом тепло, кружится бисер снега,
Тебе холодно, а ты спи, не открывай глаза,
Милый дядюшка Гримм, все мы вот так уснем…
Воздух стал холоднее, руки уже замерзали, Ганник все больше убеждался, что он выбрал неверный путь. Эта жутковатая песенка, напоминающая детскую колыбельную, стала еще более кошмарной в исполнении этого приближающегося чуть сипловатого мужского голоса. Столько мысленных предостережений возникало внутри, но Ганник не останавливался, он продолжал идти, слушая и все больше оглядываясь по сторонам. Песенка определенно нагоняла еще больше страха, возможно даже та промелькнувшая в коридоре тень представлялась теперь менее страшной, а может быть это она и была! Только обрела человеческий голос!
Вдруг Ганник заметил свет. Его неяркий проблеск был виден и раньше, но вокруг было так черно, что глаза этому не верили. Почему-то именно сейчас, когда мнимая надежда так близка, а встреча с другом по несчастью становилась все более правдоподобной, тело пробила мелкая дрожь. Ганник опустил пистолет и, прижимаясь к стене, осторожно шел на голос.
— Гримм, Гримми, Гримм, усни своим сном, дядюшка Гримм, — голос мужчины звучал уже близко, казалось, вот-вот и Ганник увидит его. В том конце коридора он увидел колыхающуюся полиэтиленовую изгородку, через нее бил тот самый свет. Осторожно дойдя до конца, Ганник приоткрыл ее, и с ужасом замер: к нему спиной стоял человек в грязно-белом больничном халате, горела хирургическая лампа, освещая жуткую обстановку: забрызганную затвердевшей кровью старую белую плитку, грязный кафельный пол, на котором валялось что-то наподобие мяса или прожилок. На металлическом столике стояло старенькое радио с длинной алюминиевой антенной. Голос пел оттуда. Присмотревшись, Ганник заметил краешек стола, на котором торчали обездвиженные человеческие ноги. Мужчина в грязно-белом халате что-то про себя проговаривал, но очень тихо, так, что слова его очень трудно было разобрать. Но что-то в его голосе Ганнику показалось знакомым, кажется, он слышал его недавно. В руках этого человека случайно промелькнул металлический скальпель, на кончике лезвия все еще остались следы крови.
— Спокойно, старина, спокойно… все будет нормально… у меня есть ствол… у тебя, приятель, есть ствол… — успокаивал себя он, отчасти понимая, что сам себе врет. Странное ощущение возникло внутри. Ганник хоть и боялся окружающей его тьмы, но что-то определенно заставляло его сделать несколько решительных шагов навстречу звуку. Возможно, к нему взывал прежний опыт парня, которым он был до тюрьмы, а возможно, любопытство стало сильнее собственного страха. Ощущая спиной холодную бетонную стену, Ганник бесшумно двигался дальше: оставаться здесь и вслушиваться в пугающие звуки, еще больше будоражащие воображение, означало лишь окончательное и бесповоротное безумие, и даже скоропостижную смерть. На минуту Ганнику показалось, что перед глазами промелькнуло что-то черное, видимо, это и была та самая тень, которую он видел по правую сторону «прихожей» бункера, но почему-то она его не тронула. Возможно, повезло, а возможно, это только начало дальнейшей встречи. Ему хотелось верить, что это была живая тень какого-нибудь бедолаги, который бежал наутек, чтобы поскорее забыть пугающую пустоту этих коридоров. Но почему-то червь сомнения все равно продолжал его грызть, называя вещи своими именами.
— Господи, чтобы это ни было, пожалуйста, защити меня… ты же однажды уже это сделал! Сделай, пожалуйста, и сейчас. Дай мне силы, чтобы я прошел через все это! — молитва была искренней. Он вложил в нее столько силы, как если бы был в морозном карцере не один, а два раза подряд. Кажется, снова наступила тишина, зловещая и безмолвная, от такой даже дышать становилось страшно. Ганник все еще держал пистолет возле своей щеки, и настороженно передвигался вдоль стены. Ему почему-то было легче, когда он чувствовал бетонную опору. Но пришло время, когда стена коридора неожиданно оборвалась, и Ганник ощутил прохладное дуновение, доносящееся откуда-то справа. Видимо, нужно идти вперед. Возможно, он бы так и поступил, если бы не услышал еле доносящуюся песню. Слов было не разобрать, но Ганник точно знал, что это поет мужчина. Тяжело вздохнув, он осторожно побрел навстречу голосу. Трудно сказать почему, но возможно некий безымянный зов, заставляющий человека искать себе партнера по несчастью, принудил его проделать этот безумный путь. Со временем он смог разобрать:
Грим, Гримми, Гримм! Усни своим сном дядюшка Гримм,
Усни, засыпай! Глазки закрывай!
Еще мгновение — и ты уснешь, покой свой на постели найдешь.
Усни, засыпай, не просыпайся, не открывай глаза!
Под одеялом тепло, кружится бисер снега,
Тебе холодно, а ты спи, не открывай глаза,
Милый дядюшка Гримм, все мы вот так уснем…
Воздух стал холоднее, руки уже замерзали, Ганник все больше убеждался, что он выбрал неверный путь. Эта жутковатая песенка, напоминающая детскую колыбельную, стала еще более кошмарной в исполнении этого приближающегося чуть сипловатого мужского голоса. Столько мысленных предостережений возникало внутри, но Ганник не останавливался, он продолжал идти, слушая и все больше оглядываясь по сторонам. Песенка определенно нагоняла еще больше страха, возможно даже та промелькнувшая в коридоре тень представлялась теперь менее страшной, а может быть это она и была! Только обрела человеческий голос!
Вдруг Ганник заметил свет. Его неяркий проблеск был виден и раньше, но вокруг было так черно, что глаза этому не верили. Почему-то именно сейчас, когда мнимая надежда так близка, а встреча с другом по несчастью становилась все более правдоподобной, тело пробила мелкая дрожь. Ганник опустил пистолет и, прижимаясь к стене, осторожно шел на голос.
— Гримм, Гримми, Гримм, усни своим сном, дядюшка Гримм, — голос мужчины звучал уже близко, казалось, вот-вот и Ганник увидит его. В том конце коридора он увидел колыхающуюся полиэтиленовую изгородку, через нее бил тот самый свет. Осторожно дойдя до конца, Ганник приоткрыл ее, и с ужасом замер: к нему спиной стоял человек в грязно-белом больничном халате, горела хирургическая лампа, освещая жуткую обстановку: забрызганную затвердевшей кровью старую белую плитку, грязный кафельный пол, на котором валялось что-то наподобие мяса или прожилок. На металлическом столике стояло старенькое радио с длинной алюминиевой антенной. Голос пел оттуда. Присмотревшись, Ганник заметил краешек стола, на котором торчали обездвиженные человеческие ноги. Мужчина в грязно-белом халате что-то про себя проговаривал, но очень тихо, так, что слова его очень трудно было разобрать. Но что-то в его голосе Ганнику показалось знакомым, кажется, он слышал его недавно. В руках этого человека случайно промелькнул металлический скальпель, на кончике лезвия все еще остались следы крови.
Страница 8 из 11
