— Свершилось! — выдохнула блаженно мама, когда мы — семьей — уселись — наконец-то! — за скромно обставленный, но все-таки праздничный стол. — Счастье какое! Ля-ля! Братец будет доволен!
Добавить в моё избранное
37 мин, 36 сек 9772
— Сыночек! — всхлипывал он. — Сыночек!
«Может, он все знает?» — закралось сомнение.
— Успокойся, па! — я успокаивал, а на душе кошки скребли.
— Пашка — то! Поверить трудно…
— Ну, будет, будет! — «не знает!» — словно гора с плеч. — пойдем к маиери, папа.
Отчим поднялся с сундука, избегая моего взгляда. Губы его тряслись.
— Да… ей вдвойне тяжело! Пойдем…
Меня бросило в жар от двойственности сказанного: «вдвойне!» -он знает?«, но отец добавил:»
— Она потеряла брата…
В коридоре он остановился, достал из кармана четвертинку, из горлышка опустошил. Поморщился, пожевал губами и затянул
Чеорныый воорон!
Отчим имел неплохой баритон, но пел так грустно, что щемило сердце. Я держал его за руку и вел к маме.
Которая его никогда не любила.
7
Переделав намеченные на день дела, мы засиделись в бухгалтерии дольше обычного, хотя ни я, ни Клотильда особо не задумывались о неприятном соседстве. Пили чай, вполголоса вспоминали прошлое, тени прошлого, обитателей дома, обговаривали дела на завтра. Ничто не единит родственников, как чувство утраты. И все же, я был по-своему одинок. Все думали, что хороню дядю, а я хоронил новообретенного отца. Мама знала, но ей было не до меня: она хоронила любимого. И, должно быть, себя.
Спать мы отправились только когда не пойти было неловко. Тетки, двоюродные бабки уже храпели в кроватках, на тюфяках, раскладушках. Отчим сжался клубком под одеялом. Матушка, сотворив молитву, широко зевнула, осенив рот крестом.
В дядиной «детской» в углу у образка Богородицы горела лампадка, тихий дрожащий свет ее лишь силуэтно высвечивал из мрака стол, кровать, тело дяди на столе. Я перекркстися: «Господи! Помоги мне пережить этот кошмар!» и по стенке, обходя стол с покойником, чуть не задел табурет, на котором граненый стакан с водкой накрыли ломтиком хлеба.
— Тише ты! — зашипела жена.
В постели я крепко прижался к жаркому огромному телу Клотильды, так крепко, как не прижимался с первых дней медового месяца. Клотильда механически покачивала люльку. Я обнял ее ногой
— Не надо … — прошептала она. — Я не могу так…
Я убрал ногу ткнулся носом в ее мягкую подмышку. Она терпко пахла потом. Сознание замутилось несвязными обрывчатыми картинами подсупевшего, как облегчение, сна: лица, лица, лица. Венок из лиц… как вдруг — будто взрывом сознание вернули в реальность: в комнате кто — то громко заходился в плаче. Сонный, я уселся в постели и тупо уставился на труп дяди — отца. «Позно, папа, плакть!» — я грустно усмехнулся. Ночью, во мраке когда очертания предметов вокруг размыты, не верилось, что это — мой отец. Странно, с кровати не было видно, чтобы рот покойника шевелился, а рев, меж тем, не прекращался. Со страхом я покосился на жену. Клотильда, свесив с перины ноги, совала большую бледно белеющую в отсвете лампадки, грудь жадно орущему рту младенца. Я упал головой на подушку, отер испарину навлочкой.«Спать! Спать!» — все, что я хотел в эту ночь в доме с покойником,«Спать!Спать!» — я закрыл глаза — мерещились огонечки, я удирал от них вдоль комнат коридором, прятался за стулом секретарь — машинистки, печатающей на печатной машинке. Глаза открывал, — видел перед собой на столе белый саван.«Спать!Спать!» — и сон сошел на меня теплом от трех сторон — теплом жены, теплом от одеяла и перины, и — самое успокаивающее — теплом огт иысли, что между мной и трупом есть большая неохватная помеха — тело Клотильды. Как — то в глубине души, я отдавал себе отчет в том, что переживу, если с дорогой супругой моей что — нибудь случится. Нет, я не жаждал смерти ее, просто считал Клотильду достойным выкупом за собственную жизнь.
И когда среди ночи часы в комнате родителей глухо пробили дважды, Клотильда судорожно затрясла меня за плечо, тревожно зашептала над ухом:
— Проснись! Проснись! Кисик! Сон приснился. Дядя твой пристает! На стол к себе манит! — я сделал вид, что сплю крепко и сладко, зачмокал в ответ и отвернулся на другой бок, к стенке.
Увы, спокойно проспать до рассвета, было не суждено. Проснулся от стука. Не сразу догадался, что стучу зубами. Было холодно, бил озноб, и как не прижимался к Клотильде, теплее не делалось.
— Не может быть! — страшная мысль прогнала остатки сна. Дотронулся до ее плеча — лед, живота, — лед, ляжек — мягко, но холоднее льда! Сел, поджав по-турецки ноги и тихо — беззвучно заплакал, ощутив жуткое соседство двух стылых тел. До людей, думалось, было так далеко, что не дойти. Перелезть через одно тело, потом пройти мимо другого — бррр! Уже первое казалось безнадежно невозможным. Непослушными губами шептал я молитву: «Богородица, Дева, радуйся!» И тут — где — то совсем недалеко — закопошилось что — то, заворочалось. Испуганно отшатнувшись, я пригляделся.
— Малыш мой! — радостно дрогнуло сердце. — Как я забыл о тебе?
«Может, он все знает?» — закралось сомнение.
— Успокойся, па! — я успокаивал, а на душе кошки скребли.
— Пашка — то! Поверить трудно…
— Ну, будет, будет! — «не знает!» — словно гора с плеч. — пойдем к маиери, папа.
Отчим поднялся с сундука, избегая моего взгляда. Губы его тряслись.
— Да… ей вдвойне тяжело! Пойдем…
Меня бросило в жар от двойственности сказанного: «вдвойне!» -он знает?«, но отец добавил:»
— Она потеряла брата…
В коридоре он остановился, достал из кармана четвертинку, из горлышка опустошил. Поморщился, пожевал губами и затянул
Чеорныый воорон!
Отчим имел неплохой баритон, но пел так грустно, что щемило сердце. Я держал его за руку и вел к маме.
Которая его никогда не любила.
7
Переделав намеченные на день дела, мы засиделись в бухгалтерии дольше обычного, хотя ни я, ни Клотильда особо не задумывались о неприятном соседстве. Пили чай, вполголоса вспоминали прошлое, тени прошлого, обитателей дома, обговаривали дела на завтра. Ничто не единит родственников, как чувство утраты. И все же, я был по-своему одинок. Все думали, что хороню дядю, а я хоронил новообретенного отца. Мама знала, но ей было не до меня: она хоронила любимого. И, должно быть, себя.
Спать мы отправились только когда не пойти было неловко. Тетки, двоюродные бабки уже храпели в кроватках, на тюфяках, раскладушках. Отчим сжался клубком под одеялом. Матушка, сотворив молитву, широко зевнула, осенив рот крестом.
В дядиной «детской» в углу у образка Богородицы горела лампадка, тихий дрожащий свет ее лишь силуэтно высвечивал из мрака стол, кровать, тело дяди на столе. Я перекркстися: «Господи! Помоги мне пережить этот кошмар!» и по стенке, обходя стол с покойником, чуть не задел табурет, на котором граненый стакан с водкой накрыли ломтиком хлеба.
— Тише ты! — зашипела жена.
В постели я крепко прижался к жаркому огромному телу Клотильды, так крепко, как не прижимался с первых дней медового месяца. Клотильда механически покачивала люльку. Я обнял ее ногой
— Не надо … — прошептала она. — Я не могу так…
Я убрал ногу ткнулся носом в ее мягкую подмышку. Она терпко пахла потом. Сознание замутилось несвязными обрывчатыми картинами подсупевшего, как облегчение, сна: лица, лица, лица. Венок из лиц… как вдруг — будто взрывом сознание вернули в реальность: в комнате кто — то громко заходился в плаче. Сонный, я уселся в постели и тупо уставился на труп дяди — отца. «Позно, папа, плакть!» — я грустно усмехнулся. Ночью, во мраке когда очертания предметов вокруг размыты, не верилось, что это — мой отец. Странно, с кровати не было видно, чтобы рот покойника шевелился, а рев, меж тем, не прекращался. Со страхом я покосился на жену. Клотильда, свесив с перины ноги, совала большую бледно белеющую в отсвете лампадки, грудь жадно орущему рту младенца. Я упал головой на подушку, отер испарину навлочкой.«Спать! Спать!» — все, что я хотел в эту ночь в доме с покойником,«Спать!Спать!» — я закрыл глаза — мерещились огонечки, я удирал от них вдоль комнат коридором, прятался за стулом секретарь — машинистки, печатающей на печатной машинке. Глаза открывал, — видел перед собой на столе белый саван.«Спать!Спать!» — и сон сошел на меня теплом от трех сторон — теплом жены, теплом от одеяла и перины, и — самое успокаивающее — теплом огт иысли, что между мной и трупом есть большая неохватная помеха — тело Клотильды. Как — то в глубине души, я отдавал себе отчет в том, что переживу, если с дорогой супругой моей что — нибудь случится. Нет, я не жаждал смерти ее, просто считал Клотильду достойным выкупом за собственную жизнь.
И когда среди ночи часы в комнате родителей глухо пробили дважды, Клотильда судорожно затрясла меня за плечо, тревожно зашептала над ухом:
— Проснись! Проснись! Кисик! Сон приснился. Дядя твой пристает! На стол к себе манит! — я сделал вид, что сплю крепко и сладко, зачмокал в ответ и отвернулся на другой бок, к стенке.
Увы, спокойно проспать до рассвета, было не суждено. Проснулся от стука. Не сразу догадался, что стучу зубами. Было холодно, бил озноб, и как не прижимался к Клотильде, теплее не делалось.
— Не может быть! — страшная мысль прогнала остатки сна. Дотронулся до ее плеча — лед, живота, — лед, ляжек — мягко, но холоднее льда! Сел, поджав по-турецки ноги и тихо — беззвучно заплакал, ощутив жуткое соседство двух стылых тел. До людей, думалось, было так далеко, что не дойти. Перелезть через одно тело, потом пройти мимо другого — бррр! Уже первое казалось безнадежно невозможным. Непослушными губами шептал я молитву: «Богородица, Дева, радуйся!» И тут — где — то совсем недалеко — закопошилось что — то, заворочалось. Испуганно отшатнувшись, я пригляделся.
— Малыш мой! — радостно дрогнуло сердце. — Как я забыл о тебе?
Страница 8 из 11
