Марфушка как всегда явилась первой. Проковыляла, медленно перебирая маленькими ножками, волоча за хобот плюшевого белого слоника. Тот будто упирался мягкими лапами, оставляя после себя две траншеи, похожие на рельсы…
Добавить в моё избранное
38 мин, 58 сек 4124
Появлению ковыляющей Марфушки с белым хоботом в руке я ничуть не удивился. Параллельные следы выглядели дорогой с высоты птичьего полета: между двумя широкими полосками зеленых полей ровная линейка серой дороги, по которой спешит неосторожная божья коровка. Мне казалось, что из окна едущего по дороге автомобиля струится заводная мелодия. И я, исполняя подростковую мечту, старался подыграть её на гитаре.
Только когда дорога превратилась в гитарный гриф, на котором я уверенно зажимал аккорды, я вспомнил, что нахожусь во сне. Насекомое автомобиля бешено пересекало гитарные лады, пытаясь увернуться от моих юрких пальцев. Верткая божья коровка, словно заранее зная мелодию, буквально за мгновения уходила от моих атак. Тогда я, еще не совсем понимая, что творю в алкогольном кошмаре, опустил игривую мелодию на два такта, добавив ей неожиданной трагичности — и машина тут же попалась в ловушку. Все же успевая выскользнуть из-под подушечки безымянного пальца в последнюю секунду, насекомое вылетело на обочину грифа. Дорога понеслась дальше, оставляя неизведанной судьбу несчастного автомобиля и его пассажиров.
Меня вырвал из пьяного сна телефон. Кто-то настойчиво пытался мне дозвониться, несмотря на темень за окном. На мобильном высвечивался номер мамы.
— Сынок! Слава Богу, ты жив?! Я как чувствовала, что врут! Что всё обман, что с тобой всё хорошо! — Мама неистово голосила, что я не успевал осозовать смысл сказанного. — Я так и знала, что они брешут, наговаривают, что ты живой!
— Мама, что случилось? — Еле шевеля языком, я не был уверен, что мама понимает мои бормотания.
— Ты в больнице с Машей? Ты ранен? Как она?
— Что случилось, мама? — Повторил я свой вопрос, стараясь говорить как можно разборчивее.
— Звонила Маргарита Ивановна, твоя теща. Сказала, ведьма, что вы с Машей ехали к ней, и ты заснул за рулем… — Мать заплакала еще горше. — Тебя насмерть, а Маша в критическом состоянии, у неё выкидыш…
Ничего больше в ту ночь я так и не узнал. Ни Маша, ни теща на звонки не отвечали, а мать толком ничего и не ведала.
Несмотря на произошедшую трагедию, поддержки мужа Маша не искала. Наоборот, приказала своим родичам не пускать меня в больницу, поправ моё законное право на свидание с женой. На звонки она не отвечала, приходилось передавать сообщения через навещавшую её свекровь, мою мать. Такое общение мне быстро надоело, и я перестал беспокоить Машу, за чью аварию чувствовал себя виновным.
Вместо того, чтобы ковыряться в душевных ранах, я переключился на университет, возможность вылететь из которого на финальном этапе стала реальной как никогда. В учебе пришлось поднатужиться, но освободившееся от семьи время позволило вытянуть сессию на сплошные четверки. Все думали, что инженерным делом я заполняю пустоту, оставленную после себя женой. Маша назвала бы это 'сублимацией'. А на самом деле я пытался заглушить потусторонний ужас.
По-житейски незаметно я закончил магистратуру и устроился по протекции преподавателя в строительную компанию. Работа оказалась непростой, но на удивление прибыльной; я втайне посмеивался над модными, но безработными психологами, юристами и финансистами. Люди, имеющие деньги, вкладывали их в постоянно дорожающую недвижимость. Мне даже иногда приходилось работать по ночам, чтобы угодить заказчикам в срок. Такая спешка хорошо вознаграждалась: я щедро одаривал себя дорогими изданиями книг, которыми раньше мог наслаждаться лишь в читальном зале центральной библиотеки. Жаль, что не оставалось времени на само чтение. И, кончено, выкроив выходной для свежеизданного 'Осознанного сновидения' Лабержа, я не мог предполагать, что именно в этот день Маша нарушит своё трехлетнее молчание.
Она звонила из общежития института, где остановилась у младшей подруги. Без лишних церемонностей она заявила, что хочет поговорить о разводе, потому бы предпочла встретиться в людном месте. Когда я приехал в недорогое, прокуренное студентами ИПИСПа кафе, то мне показалось, что Маша меня боится. Неуловимые детали её нового образа говорили о несвойственной ранее для Маши набожности. Вроде и одежда молодежная, но все тона неяркие, покрой свободный; как юная учительница перед старшеклассниками, чтобы не слишком выделять свою свежесть, но и не показаться занудой. Но больше всего перемен потерпело её лицо: вместо беззаботной улыбчивой девочки на меня смотрела побитая жизнью баба. Такой взгляд в черных провалах глаз я мог представить только у конченых героинщиц: они уже всё знают, потому ничего не боятся и ни на что не надеются. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять, что Маша приехала из-за бюрократической формальности и без малейшего желания воссоединиться со мной.
— Почему ты от меня сбежала? — поинтересовался я, после скупого несупружеского приветствия.
— Помнишь спор с профессором про осознанные сновидения, из-за которого мы встретились в библиотеке?
Только когда дорога превратилась в гитарный гриф, на котором я уверенно зажимал аккорды, я вспомнил, что нахожусь во сне. Насекомое автомобиля бешено пересекало гитарные лады, пытаясь увернуться от моих юрких пальцев. Верткая божья коровка, словно заранее зная мелодию, буквально за мгновения уходила от моих атак. Тогда я, еще не совсем понимая, что творю в алкогольном кошмаре, опустил игривую мелодию на два такта, добавив ей неожиданной трагичности — и машина тут же попалась в ловушку. Все же успевая выскользнуть из-под подушечки безымянного пальца в последнюю секунду, насекомое вылетело на обочину грифа. Дорога понеслась дальше, оставляя неизведанной судьбу несчастного автомобиля и его пассажиров.
Меня вырвал из пьяного сна телефон. Кто-то настойчиво пытался мне дозвониться, несмотря на темень за окном. На мобильном высвечивался номер мамы.
— Сынок! Слава Богу, ты жив?! Я как чувствовала, что врут! Что всё обман, что с тобой всё хорошо! — Мама неистово голосила, что я не успевал осозовать смысл сказанного. — Я так и знала, что они брешут, наговаривают, что ты живой!
— Мама, что случилось? — Еле шевеля языком, я не был уверен, что мама понимает мои бормотания.
— Ты в больнице с Машей? Ты ранен? Как она?
— Что случилось, мама? — Повторил я свой вопрос, стараясь говорить как можно разборчивее.
— Звонила Маргарита Ивановна, твоя теща. Сказала, ведьма, что вы с Машей ехали к ней, и ты заснул за рулем… — Мать заплакала еще горше. — Тебя насмерть, а Маша в критическом состоянии, у неё выкидыш…
Ничего больше в ту ночь я так и не узнал. Ни Маша, ни теща на звонки не отвечали, а мать толком ничего и не ведала.
Несмотря на произошедшую трагедию, поддержки мужа Маша не искала. Наоборот, приказала своим родичам не пускать меня в больницу, поправ моё законное право на свидание с женой. На звонки она не отвечала, приходилось передавать сообщения через навещавшую её свекровь, мою мать. Такое общение мне быстро надоело, и я перестал беспокоить Машу, за чью аварию чувствовал себя виновным.
Вместо того, чтобы ковыряться в душевных ранах, я переключился на университет, возможность вылететь из которого на финальном этапе стала реальной как никогда. В учебе пришлось поднатужиться, но освободившееся от семьи время позволило вытянуть сессию на сплошные четверки. Все думали, что инженерным делом я заполняю пустоту, оставленную после себя женой. Маша назвала бы это 'сублимацией'. А на самом деле я пытался заглушить потусторонний ужас.
По-житейски незаметно я закончил магистратуру и устроился по протекции преподавателя в строительную компанию. Работа оказалась непростой, но на удивление прибыльной; я втайне посмеивался над модными, но безработными психологами, юристами и финансистами. Люди, имеющие деньги, вкладывали их в постоянно дорожающую недвижимость. Мне даже иногда приходилось работать по ночам, чтобы угодить заказчикам в срок. Такая спешка хорошо вознаграждалась: я щедро одаривал себя дорогими изданиями книг, которыми раньше мог наслаждаться лишь в читальном зале центральной библиотеки. Жаль, что не оставалось времени на само чтение. И, кончено, выкроив выходной для свежеизданного 'Осознанного сновидения' Лабержа, я не мог предполагать, что именно в этот день Маша нарушит своё трехлетнее молчание.
Она звонила из общежития института, где остановилась у младшей подруги. Без лишних церемонностей она заявила, что хочет поговорить о разводе, потому бы предпочла встретиться в людном месте. Когда я приехал в недорогое, прокуренное студентами ИПИСПа кафе, то мне показалось, что Маша меня боится. Неуловимые детали её нового образа говорили о несвойственной ранее для Маши набожности. Вроде и одежда молодежная, но все тона неяркие, покрой свободный; как юная учительница перед старшеклассниками, чтобы не слишком выделять свою свежесть, но и не показаться занудой. Но больше всего перемен потерпело её лицо: вместо беззаботной улыбчивой девочки на меня смотрела побитая жизнью баба. Такой взгляд в черных провалах глаз я мог представить только у конченых героинщиц: они уже всё знают, потому ничего не боятся и ни на что не надеются. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять, что Маша приехала из-за бюрократической формальности и без малейшего желания воссоединиться со мной.
— Почему ты от меня сбежала? — поинтересовался я, после скупого несупружеского приветствия.
— Помнишь спор с профессором про осознанные сновидения, из-за которого мы встретились в библиотеке?
Страница 8 из 11
