Предупреждение: любое сходство с реально существующими лицами, включая упоминание имен, псевдонимов и названий, — чистое совпадение.
Добавить в моё избранное
36 мин, 27 сек 6469
— и команда.
«Пора».
Штефан на его «кресте», ребра выступают из-под кожи, и впалый живот прилип к позвоночнику; руки разбросаны узловатыми плетями, спазматически стискивающими кольца установки; лицо искажено — он напоминает статуэтку распятого Иисуса в католических храмах — до жути, до пародийности, перерастающей через имидж, через богохульство к…
«Imitatio Christi», — вспоминает Бруно. — Ты добился своего, Штефан Акерманн«.»
Да свершится.
Они играют первые аккорды — песню депрессии и личного апокалипсиса — на двоих; и Штефан в ожидании — так возвышаются на эшафоте революционеры, еретики и праведники, готовые последним воплем призвать гнев истинных богов на головы обывателей.
Музыка гремит — железом, и Бруно кажется, что она материализуется…
«Ты все поймешь. Обещаю», — шепот…
Счастливый?
«Я не (хочу) понимать!»
Поздно.
Пора!
«Гвозди?!»
Первый полумесяц стилета высвечивается из средневеково-пышного рукава Тео, и заостренные лепестки направляются к Штефану.
— Нет! — Бруно кричит, не отрываясь от синтезатора. Стилет прошил кожу и плоть Штефана у предплечья, пригвоздив его к установке. Возвысив бутафорию до подлинного креста.
Кричит — но продолжает играть. Слишком… быстро — все. И поздно — назад. И он играет — один, Тео бросил синтезатор, теперь это не значимо. Зрители обступают Штефана. Они швыряют кинжалы, ржавые гвозди и камни. Метко.
Бруно играет.
Толпа — тоже.
Раны на теле Штефана вскрываются — огромные несоразмерно маленькой фигурке вокалиста, точно он выкрикивает прорицания новыми и новыми ртами — алыми, с тальком по краям, истекающими пурпурной слюной. «Крест» и площадка вокруг побурели от потеков. Оседают клочья кожи — медленно, словно кто-то лениво скручивает свиток. Заголенная плоть откликается на гвозди, ножи и камни поблескиванием, ржавым ароматом, и криком…
Но не криком боли.
Истерзанный — распятый — Штефан не прерывает выступления. Ни на долю секунды. И чудится Бруно: жестокий, вроде лучей зеленой звезды, свет выступает вместе с рваньем вен, капли багрянца воспламеняются солнечными осколками, а вокруг перекошенного лица — ореол нимба; и Бруно понимает — это не казнь, но добровольный выбор; участь, кою подсказал главный адепт-_последователь_ — Тео. А Штефан одобрил.
Ведь самые-искренние-последователи ни за что не попросят сыграть «Дистиллят».
Из кровавого месива на кресте проступают бело-розовые фрагменты костей. Бруно тошнит, и ужас скомкался в глубине него. Он уже не пригибается всякий раз, когда попадание разевает новые уста-поцелуи в плоти Штефана. Он автоматичен. Синтезатор покрыт орнаментом — черное-белое-красное, а он играет.
Музыка сильнее его. Он и впрямь слаб — в отличие от Штефана, добровольно избравшего эшафот во имя тех, кто воспринимает его божеством. Музыка — стая воронов, как в фильме Хичкока, и радужно-мазутные птицы кружат над распятьем, помимо воли несчастного клавишника. Птицы клюют ему — и Штефану — глаза. Обоим.
«Да, я понял… все».
Боль Штефана — его боль, и если тот зашелся в экстазе, и требует продолжать экзекуцию — то Бруно скрючился в углу. Не убежать. Но и не…
«Прости, Штеф. Я — не бог. В отличие от тебя. Отпусти меня — я не хочу умирать, отпусти. Воспевание смерти — метафора, забава. Я принимал вызов, пока наградой было уважение в музыкальных кругах, а карой — дежурное» какой ужас!«от родителей фанатов… Но — не всерьез, Штеф, для меня — не всерьез. Я — не апостол, не демон… и не божество»
Толпа возносит хвалу вокалисту Das Ich. Тот не шевелится. Оно не шевелится — месиво из мяса, стали и черной краски «креста» невозможно назвать человеком.
Однако оно продолжает песнь.
Голова болтается, раззявив выломанную трахею. Штефан твердит, выбросив интернационально-английскую фальшь:
«Komm zu mir… bitte, komm zu mir»…,
… и Бруно срывается с места прочь.
Бежать тяжело. Темно и лестница. Гулко и пахнет деревом, солью и шевелящейся массой людей. Врагов.
Бруно бежит. Пропустил ступеньки, поскользнулся — кровь Штефана заляпала его туфли. Скатился вниз. Вскочил, прихрамывая на левую ногу, помчался к входной двери.
«Она была там! Была!»
Заперто. Он колотит в гладкие доски — в полумраке его маленькие кулачки белые-белые. И беспомощные. В висках пульсируют жилки, протестуя против подобных перегрузок.
Колотит. Сердце — в грудную клетку, он — в дверь.
Заперто.
Умудрился сцарапать лак, вогнать под ухоженный ноготь занозу. Не воспринял: остановившееся черно-алое, как предсказание, — марево колышется перед остекленелым взором. До самой смерти не узрит он ничего, кроме последнего торжества Штефана.
Imitatio Christi. Ты победил, Акерманн.
«Пора».
Штефан на его «кресте», ребра выступают из-под кожи, и впалый живот прилип к позвоночнику; руки разбросаны узловатыми плетями, спазматически стискивающими кольца установки; лицо искажено — он напоминает статуэтку распятого Иисуса в католических храмах — до жути, до пародийности, перерастающей через имидж, через богохульство к…
«Imitatio Christi», — вспоминает Бруно. — Ты добился своего, Штефан Акерманн«.»
Да свершится.
Они играют первые аккорды — песню депрессии и личного апокалипсиса — на двоих; и Штефан в ожидании — так возвышаются на эшафоте революционеры, еретики и праведники, готовые последним воплем призвать гнев истинных богов на головы обывателей.
Музыка гремит — железом, и Бруно кажется, что она материализуется…
«Ты все поймешь. Обещаю», — шепот…
Счастливый?
«Я не (хочу) понимать!»
Поздно.
Пора!
«Гвозди?!»
Первый полумесяц стилета высвечивается из средневеково-пышного рукава Тео, и заостренные лепестки направляются к Штефану.
— Нет! — Бруно кричит, не отрываясь от синтезатора. Стилет прошил кожу и плоть Штефана у предплечья, пригвоздив его к установке. Возвысив бутафорию до подлинного креста.
Кричит — но продолжает играть. Слишком… быстро — все. И поздно — назад. И он играет — один, Тео бросил синтезатор, теперь это не значимо. Зрители обступают Штефана. Они швыряют кинжалы, ржавые гвозди и камни. Метко.
Бруно играет.
Толпа — тоже.
Раны на теле Штефана вскрываются — огромные несоразмерно маленькой фигурке вокалиста, точно он выкрикивает прорицания новыми и новыми ртами — алыми, с тальком по краям, истекающими пурпурной слюной. «Крест» и площадка вокруг побурели от потеков. Оседают клочья кожи — медленно, словно кто-то лениво скручивает свиток. Заголенная плоть откликается на гвозди, ножи и камни поблескиванием, ржавым ароматом, и криком…
Но не криком боли.
Истерзанный — распятый — Штефан не прерывает выступления. Ни на долю секунды. И чудится Бруно: жестокий, вроде лучей зеленой звезды, свет выступает вместе с рваньем вен, капли багрянца воспламеняются солнечными осколками, а вокруг перекошенного лица — ореол нимба; и Бруно понимает — это не казнь, но добровольный выбор; участь, кою подсказал главный адепт-_последователь_ — Тео. А Штефан одобрил.
Ведь самые-искренние-последователи ни за что не попросят сыграть «Дистиллят».
Из кровавого месива на кресте проступают бело-розовые фрагменты костей. Бруно тошнит, и ужас скомкался в глубине него. Он уже не пригибается всякий раз, когда попадание разевает новые уста-поцелуи в плоти Штефана. Он автоматичен. Синтезатор покрыт орнаментом — черное-белое-красное, а он играет.
Музыка сильнее его. Он и впрямь слаб — в отличие от Штефана, добровольно избравшего эшафот во имя тех, кто воспринимает его божеством. Музыка — стая воронов, как в фильме Хичкока, и радужно-мазутные птицы кружат над распятьем, помимо воли несчастного клавишника. Птицы клюют ему — и Штефану — глаза. Обоим.
«Да, я понял… все».
Боль Штефана — его боль, и если тот зашелся в экстазе, и требует продолжать экзекуцию — то Бруно скрючился в углу. Не убежать. Но и не…
«Прости, Штеф. Я — не бог. В отличие от тебя. Отпусти меня — я не хочу умирать, отпусти. Воспевание смерти — метафора, забава. Я принимал вызов, пока наградой было уважение в музыкальных кругах, а карой — дежурное» какой ужас!«от родителей фанатов… Но — не всерьез, Штеф, для меня — не всерьез. Я — не апостол, не демон… и не божество»
Толпа возносит хвалу вокалисту Das Ich. Тот не шевелится. Оно не шевелится — месиво из мяса, стали и черной краски «креста» невозможно назвать человеком.
Однако оно продолжает песнь.
Голова болтается, раззявив выломанную трахею. Штефан твердит, выбросив интернационально-английскую фальшь:
«Komm zu mir… bitte, komm zu mir»…,
… и Бруно срывается с места прочь.
Бежать тяжело. Темно и лестница. Гулко и пахнет деревом, солью и шевелящейся массой людей. Врагов.
Бруно бежит. Пропустил ступеньки, поскользнулся — кровь Штефана заляпала его туфли. Скатился вниз. Вскочил, прихрамывая на левую ногу, помчался к входной двери.
«Она была там! Была!»
Заперто. Он колотит в гладкие доски — в полумраке его маленькие кулачки белые-белые. И беспомощные. В висках пульсируют жилки, протестуя против подобных перегрузок.
Колотит. Сердце — в грудную клетку, он — в дверь.
Заперто.
Умудрился сцарапать лак, вогнать под ухоженный ноготь занозу. Не воспринял: остановившееся черно-алое, как предсказание, — марево колышется перед остекленелым взором. До самой смерти не узрит он ничего, кроме последнего торжества Штефана.
Imitatio Christi. Ты победил, Акерманн.
Страница 10 из 12
