Спрятанный

Но удивленная учительница шагнула навстречу Марку, протягивая к нему руки, а Спрятанный навалился на часы. В последнем, отчаянном рывке Марк кинулся на него, пытаясь перехватить его серые когтистые пальцы.

Тик-так! — грозно сказали часы, безжалостно и точно отмеряя время, которого Марку так и не хватило. Если бы время чуть помедлило, чуть приостановилось… но нет, минутная стрелка неумолимо сдвинулась на одно деление вниз, пальцы Марка поймали воздух. Спрятанный успел нырнуть куда-то, напоследок толкнув часы. В этот момент миссис Сэджвик сдавленно вскрикнула и преобразилась в лице, не из-за падающих часов, не, а из-за того, что увидела Спрятанного! Марк прочел это в ее широко открытых глазах, в которых вспыхнули ужас и безграничное удивление.

А затем упали громоздкие часы, подмяв под себя старую учительницу. Раздался страшный грохот, и во все стороны брызнули стеклянные осколки. Один из них оцарапал до крови руку Марка, но мальчик не обращая внимания на бусинки крови, стекающие по пальцам. Вздрагивая от судорожных всхлипов, он старался не смотреть в сторону упавших, разбитых часов. Вместо этого, сквозь мутную пелену слез, Марк смотрел на лестницу, по которой катилась, подскакивая на ступеньках, по россыпи осколков стекла, маленькая розовая шляпка с бантом.

Накрапывал мелкий холодный дождик, хмурое небо сыпало колючими каплями. Было зябко и сыро, весь воздух был пропитан холодной сыростью, казалось, его можно было выжимать. На отрывном календаре 14 октября — день похорон мисс Сэджвик. Почти все Кинни поехали на кладбище — проводить старую учительницу в последний путь. В доме остались лишь бабушка Кинни (здоровье ее подорвалось после этого происшествия, и она была слишком слаба) и Марк, которого оставили, дома, чтобы лишний раз не мучить его. Ведь нелегко, наверное, было бы одиннадцатилетнему мальчику на похоронах человека, который погиб у него на глазах.

Эмма Кинни сидела в своем любимом кресле, нахохлившись и завернувшись в шерстяной плед. Ее взгляд, из-под припухших старческих век, был устремлен на окно, по которому, словно слезы, стекали капли дождя.

Марк стоял рядом, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Бедная бабушка! Седые волосы собраны в тугой пучок на затылке, усталое лицо изрезано сетью морщин, всегда суетливые руки, теперь безвольно лежат на резных подлокотниках кресла. Как будто что-то точит ее изнутри, ни на минуту не давая покоя. У бабушки Кинни такой вид, будто она все время порывается что-то сказать, и не говорить, пряча боль в себе. Теперь она вздрагивала при каждом шорохе, словно боялась чего-то незримого, опасного, затаившегося.

— Я могу заварить тебе чай, — предложил Марк. — Или сделать кофе, дядя Ричард уже принес нашу кофеварку от Толлетов.

— Нет, не надо, милый. Наверное, единственное, что сможет сейчас прочистить мои бедные мозги и согреть мои старые кости — это глоточек крепкого, неразбавленного виски. Стой, стой, Марк, не надо никуда бежать, ты что!

— Я знаю, где стоит бутылка, — с готовностью сказал мальчик, на кухне, в буфете, на самой высокой полке.

— Ах, глядите, мы уже знаем, где спрятано спиртное! — всплеснула руками Эмма, но потом, снова погрустнела. — Порой мне кажется, Марк, что лучше было бы спрятать эту бутылку далеко-далеко, или вообще выкинуть ее. Твой отец стал слишком много пить…

— Как мистер Форан, — подсказал Марк.

Генри Форан однажды так напился, что вывалился из окна собственного дома и свернул шею.

— Не говори так Марк. Это дьявол шепчет тебе на ухо.

— А разве не так? — спросил Марк с детской бесхитростностью, поднимая на бабушку свои глаза, грустные и насмешливые одновременно.

Эмма Кинни плотные закутались в плед и, встав с кресла, зашаркала к своей кровати.

— Что-то устала я, Марк, надо прилечь, отдохнуть.

Марк заботливо взбил подушки, и бабушка Кинни с благодарной улыбкой улеглась на кровать, укрывшись пледом, как одеялом. Глаза ее закрылись, и мальчик осторожно, на цыпочках, выскользнул из комнаты, плотно закрыв дверь. Он оказался в длинном темном коридоре, оклеенном старыми выцветшими обоями, с рядами дверей по обе стороны. Марк пошел к лестнице вниз — лицо нахмуренное, кулаки сжаты. Дом был пуст, ничто не мешало Марку сделать, то что он должен был сделать, и что следовало сделать уже давно.

Мальчик спустился на первый этаж, зашел на кухню, и, открыв ящик буфета, достал оттуда самый большой и острый кухонный нож. Спрятанный слишком долго держал в страхе этот дом. Кто-то должен был остановить это.

Сжимая в кулаке нож, Марк выше в гостиную, которая вдруг стала странным и таинственным местом, погруженным в тень. Как колодец. Над головой побеленный потолок, под ногами зеленый, с бахромой по краям, ковер. На стенах ковры и картины. Пианино, стол, диван, стулья — все в какой-то таинственной дымке полумрака, наверное, из-за наглухо задернутых штор.