Испытатель

Горе-мамаша гневно таращилась на чадо, сдвинув суровые складки на лбу.

— Вам помочь? — предложил я. Терпеть не могу детские вопли.

— Интересно, как? — саркастически выдавила девица. — Орёт уже полчаса, весь мозг выел. Соску выплёвывает, грудь не берёт, в памперсе сухо. Вот что ему надо? Зубы что ли режутся?

Я наклонился над младенцем, провёл пальцем по животику, затем по нежной абрикосовой щёчке.

— Нет, — сказал я, — не зубы. Живот у него, дискинезия. Возьмите его вертикально и прижмите к себе правым боком.

Отчаявшаяся мамаша послушалась — ребёнок покричал минуту и затих.

— Ты гений, — влюблённо прошептала Лина, сжимая мою ладонь. — Господи, какой ты гений!

Я ничего не ответил. О чём говорить, если это правда? И потом, вид трогательной головки с пушком на макушке меня опять погрузил — нет, резко утопил! — в жгучем приступе жажды. Жажды испытания! Младенчик подобно слабоумному сигнальщику на корабле медитативно вспенивал воздух ручонками, мать его, как заводная механическая кукла, двигала подбородком вверх и вниз — что-то вещала нам с Линой — люди вокруг плыли лунной майклджексоновской походкой, а я судорожно перебирал варианты. Я уже сигал с крыши высотки и резал вены, жрал феназепам, запивая чудесным золотым виски, и спускал курок охотничьего ружья. Ружьё мне не понравилось — слишком быстро и без откровений, вот вены — это да! Неспешными, но верными шажочками ты приближаешься истокам, к сфере девственных идей и образов, и с каждым потерянным квантом крови творящий свет становится всё ярче…

Головка! Невесомый пушок на темечке молочного человечка привёл моё воображение в боевую готовность. Секунду спустя я знал, каким будет новое испытание. Моё новое страшное отведывание.

Спровадив Лину, я забежал в магазин. Запас туфель подходил к концу. В любимом моём магазине не нашлось чёрных туфель, пришлось купить дурацкие белые с коричневым носком. Стиль денди, объяснил мне жеманный продавец. Ладно, денди, так денди. Надену их со светлыми льняными штанами. Думаю, лён не слишком будет противоречить лаку.

Для исполнения замысла я поставил будильник ровно на четыре утра и встал по звонку с совершенно ясной головой. Голова должна быть ясной. Чистой — не обязательно, но ясной — да. Я кинул в рюкзак запечатанную банку клубничного варенья, топорик и моток толстой проволоки, после чего аккуратным бантом в три лепестка завязал шнурки на новеньких ботинках. Я, вообще, мастак на всевозможные узлы. Транспорт ещё не ходил, поэтому пришлось сесть на велосипед. У меня нет своего велосипеда, но вскрыть колясочную в подъезде — плёвое дело. Удивляюсь, как соседи спят спокойно, не подозревая, что их велики, самокаты и коляски доступны каждому, у кого хоть как-то шевелятся руки. Выбрав красный велосипед, я покатил в Сосновку. В чудесный парк, где найдётся всё — и добрая берёза с крепкими сучьями, и топкая трясинка, и детские аттракционы.

Карусельки и паровозики в обожаемой моей Сосновке предназначались для совсем крошечной малышни. Аттракционы располагались в сотне метрах от кладбища военных лётчиков и, кажется, были древнее этого кладбища. К захоронению в день Победы и день снятия блокады торжественно двигались процессии с цветами, дети, кружившиеся на каруселях, с приоткрытыми ртами смотрели на непонятные толпы с багровыми гвоздичками в руках и забывали, зачем их усадили на лошадок. Я думаю, душам лётчиков, сбитых в небе над городом, приятно было наблюдать с высот вечного покоя за удивлёнными ребятишками.

На улицах уже начинало светать, но под кронами могучих лип и вязов, высаженных по периметру кладбища, разливалась полупрозрачная темнота. Я перемахнул через ограду, а там без особого труда сковырнул замок на будке управления. На пульте над каждым из обшарпанных тумблеров скотчем были приклеены белые листики с подписями: «Весёлый паровоз», «Волшебный караван», «Ромашка» и прочая дребедень. Меня интересовал весёлый паровоз — будка стояла на вираже его траектории буквально в двух метрах.

Топором я срубил нижнюю ветвь ближайшего вяза, оба конца проволоки завязал на столбе ограды. Затем проверил тумблер. Паровозик, натужно кряхтя, тронулся с места. Дождавшись, пока он не совершит полный круг, я выключил карусель.

На звук громыхающей колымаги внезапно выскочил сонный человек. Кажется, сторож! Пришлось зайцем нырять в кусты и смотреть оттуда, как охранник, сомнабулически пошатываясь, прогуливается между караванами и ромашками, силясь понять, что же его разбудило. Интересно, где он спал?

Когда шарканье сторожа стихло, и гравий на дорожках перестал скрипеть, я выбрался из укрытия. Распахнул двери будки, сел в первый вагончик паровоза, накинул на шею проволочную петлю. Банку я раскокал об угол сиденья и вылил содержимое на голову, после чего срубленной ветвью двинул переключатель. Детский поезд покатил по кругу, постепенно натягивая проволоку на моих плечах.