Испытатель

— В такие штиблеты вырядился, а носки драные.

— Наверное, Вам было бы легче, Михаил Петрович, — изрёк Порошенко, — если бы клиента украшало шёлковое исподнее.

Сверкающий начищенный ботинок с левой ноги, качнувшись, полетел к собрату. Все, включая деда, вздрогнули вновь.

— Карту Вашу можно посмотреть? — спросил Андрей, унимая неожиданную тревогу.

Пенсионер с готовностью протянул допотопный планшет с блокнотом-миллиметровкой.

— Я верну завтра, хорошо? Вы только покажите, где примерно парень ручей перепрыгнул.

Высокие анемичные сосны по краям полянки зашатались от налетевшего ветерка, в небо взметнулся ворох подвявших листьев, заголосила перепуганная ворона.

— Август, а как осень прямо, — ни с того ни с сего произнёс Миша.

Я очнулся, как всегда, дня через два. Испытание меня выматывало. Накатывали флешбеки, от которых я то метался по комнате, пытаясь обмануть смерть, запутать следы, ускользнуть из тенёт, то падал навзничь на пол, на ковёр и заново погружался в сладчайший экстаз, отключающий зрение и дыхание, то принимался плакать от почти осознанной тайны творения меня и мира. Изредка в висок постукивала мыслишка, что я, наверняка, уже уволен, но мне было наплевать. Что увольнение, когда оказываешься на пороге непостижимого?

Через неделю я заставил приволочь кожаный скафандр и всё его содержимое в поликлинику, где проторчал в очереди несколько часов, тупо вперившись в табличку «Процедурная». Мой участковый восседал как раз напротив процедурной. Бабки маршировали мимо меня стройными нескончаемыми рядами, нахраписто лезли во все щели, не оставляя мне шанса прорваться на приём.

— Третий час уж сидит, — услышал я, наконец, над ухом. — Совсем, видать, плох.

— Пусть идёт, — решила за меня очередь. Я почувствовал, как сильные руки болезных старух вталкивают моё тело в кабинет, и предстал перед врачом.

Больничный был выписан с пол-оборота, равно как и ворох рецептов, который я тут же пустил по ветру, едва обогнул унылое здание лечебного учреждения.

Дома, собравшись духом, я попытался записать то, что испытал там, на печальной берёзе в глухом углу парка. Я наколачивал строчку, стирал, набивал новую и разражался рыданиями — не то, не то! Слова упорно избегали сути, коварно предлагая взамен жалкий эрзац, кислый сахарин вместо мёда. Мёд струился по моим жилам, но ни капли не выдавилось на девственно белый лист «Ворда». Отчаявшись ухватить кончиком пера переполнявшие меня восторг, боль и знание, я смирился. Позвонил приятелю, и, прокричав ночь напролёт в пивбаре перед огромным экраном, по которому бегали суетные ничтожные людишки в трусах по колено, я вернулся в прежнее русло, встал на заезженную колею.

Моя… как бы её определить? Девушка? Гёрлфренд? Назову просто Лина. Пока во мне шла неравная борьба со вспышками ретроградной памяти и косноязычием, Лина успела обидеться. Я никогда и ничего не обещал ей и даже несколько раз намекал, что не стоит ожидать серьёзных решений с моей стороны, однако, как настоящая женщина, подруга предпочитала видеть желаемое, а не реальное, потому я числился в её незатейливой душе женихом. Мы просто трахались. Я просто трахался — Лина была вполне симпатичной барышней с приятными формами и сносным характером, но она лелеяла надежду на нечто большее. Мне же — человеку, иссушенному манящей тайной, сумевшему заглянуть за плотный занавес вечности и соприкоснуться с божественным светом — мне претила мысль о банальных глупых вещах, занимающих умы девяноста девяти процентов населения Земного Шара навроде женитьбы, детей, квартиры, машины и уютной должности. Я был уверен, что истинные цели человека лежали выше мелочной возни вокруг счёта в банке, и моё предназначение — рассказать об этом всем неравнодушным. Рассказать, апеллируя к собственному опыту, ибо такого опыта, как у меня, не имел ни один представитель людского племени. А я имел, ведь я — испытатель!

Я не строил планов, но случай постоянно подпитывал чаянья Лины. Я подобрал мокнущего под дождём котёнка — невыносимо больно было смотреть, как дрожит худенькое тельце, в котором уже не оставалось сил на то, чтобы выбраться из натекающей из водосточной трубы лужи. Я отогрел крошку и откормил, а затем подарил Лине. Моё повествование о ливне и о погибающем малыше заставил девушку плакать и дарить сквозь слёзы обожающие взоры. Полагаю, рассказ был мощным — я словно влез в шкуру бедного зверёныша. Лина плакала и целовала то меня, то котёнка… Почему же пламень мой был лишь устный, а бумага нагло отвергла все попытки переложить на неё чувства?

С вопящим младенцем вышло примерно так же. Мы с Линой шли по дорожке Александровского сквера у Горьковской, навстречу шлёпала молодая мамаша — совсем девчонка, лет, наверное, восемнадцати. Она неистово трясла коляску, в недрах которой бешено заливалось дитя. Коляска подпрыгивала на рессорах с такой амплитудой, что я подумал — ещё чуть-чуть, и ребёнок вылетит на газон.