Испытатель

Крепкие мускулы, на тренировку которых каждый день тратился час с лишним, налились упоительным здоровым напряжением. Дополз на руках до петли, просунул голову и отпустил одну руку, чтобы взять ею крестик с груди и поднести к пылающим от ужаса губам. Я продержался на одной руке почти минуту, впиваясь разодранными в кровь ногтями, а затем тихо соскользнул, обессиленный, в бурое ярмо испытания.

Кровь яростно бросилась в голову, в ушах засвистело, перед глазами поплыли огненные круги. Круги, превратившись в сферы, приобрели объём, запульсировали, рождая необычные радужные узоры, я оцепенел от несказанной гармонии их сочетаний. Острая боль пронзила с ног до самой маковки, заставила захрипеть и отчаянно задёргаться, высвобождаясь от чёрных липких пут. В какой-то момент мне стало чуть легче — организм избавился от лишнего, ослабив все сфинктеры, — но что-то тяжкое, гнусное, огромное заползло потом в глотку, и кажущаяся легкость сменилась безысходным чувством никчёмности моей жизни. Именно это чувство, а не жжение в разрывающихся лёгких и раскалённые, вонзающиеся в сердце гвозди, поставили меня на грань сумасшествия и бездонного отчаянья. Словно в награду за невыносимую пытку тело внезапно охватила горячая истома такой концентрации, какой никогда я не мог бы получить ни от одной женщины на свете. Та часть меня, что я считал бодрейшей и неугомоннейшей, напряглась, сосредоточилась на приближающемся экстазе, и в самый последний миг свой я ощутил, как сквозь меня могучим потоком изливаются, унося энергию в космос, бешеное наслаждение, чудовищная мука и жизнь. Утонув в потоке, я вдруг осознал, что нет ничего в этой вселенной, чем я бы не являлся. Сущность моя, отбросив пустую шелуху очерченности и границ, взмыла к божественному сиянию, к чудесному свету, пронизывающему пространство, но пространство — я и был, как был этим светом, этой творящей силой, этой великой размытостью и распределённостью по универсуму, презирающей границы и дихотомию. Дихотомия исчезла, и повсюду остался один я…

— Давай, Бобриков, поднимай задницу, труба зовёт, — в дверь сунулся Миша Кононов.

— Что там? — потянулся Андрей, с удовольствием отрываясь от ненавистного отчёта.

— Суицид вроде. На березё повесился. В Сосновке.

— В Сосновке, а на берёзе, — сказал Андрей Добриков, которого все упорно величали Бобриковым за его прекрасные передние зубы — крупные, острые, на зависть бобрам.

— Ну, будем считать, что пошутил, — хмыкнул Кононов. — Машина подана, товарищ Петросян.

В служебной «Ладе» уже скучал Паша Порошенко — юный, но мрачный судмедэксперт. Паша прижимал к груди здоровый чемодан, собираясь, по всей видимости, на освидетельствование погибшей роты десантников. Прежнему эксперту, вышедшему недавно на пенсию, обычно хватало крохотного ящичка.

Продравшись сквозь молодую поросль рябины и колючий малинник, одолев несколько ручейков и поваленных стволов, бригада вслед за дедком, вызвавшем полицию, вышла на укромную поляну. Там дедок ткнул пальцем:

— Вон он, — и отвернулся.

Показывать, впрочем, было не обязательно, ибо не заметить висящего на суку человека в характерной позе было невозможно. Добриков-Бобриков окинул взглядом фигуру и вздохнул: молодой ещё парень. Ботиночки лакированные. Дурак. Неужели есть на свете причины, заставляющие лезть в петлю? Правый ботинок неожиданно пополз со ступни и свалился на землю. Андрей вздрогнул.

— Всё понятно, — сообщил Паша густым басом опытного батюшки. — Ещё один несчастный не вынес бренности бытия.

Он уложил свой сундук с сокровищами на траву и выдвинулся на осмотр. Миша взялся за фотоаппарат, а Добриков обратился к сознательному деду:

— Расскажите-ка, уважаемый, что повело Вас сюда и почему Вам не гулялось по культурным местам.

— Дак я это, — потупился пенсионер, — карту составляю. Имею желание все тропиночки на план нанести.

— Зачем?

— Чтобы было, — твёрдо пояснил дед. — Сосновка — она только кажется парком. А на самом деле это лес. Ежели особенно с Северного проспекта зайти. Тут у нас и болотце имеется, и пруды. На болотце, между прочим, кулик обитает, сам видел. И куропатка. Но та ближе к Поклонной горе. А уж соек — не счесть! И помимо белок, клянусь, бурундука лицезреть однажды выдалось…

Андрей кашлянул. Дед виновато остановился.

— Понял, товарищ милиционер. Перехожу к делу. Я этот район не очень хорошо разведал, так, лишь в общих чертах. Вижу — молодой человек ныряет в кусты, ну, я за ним. Думаю, если он туда сиганул, стало быть, тропка есть. Да только там канава — не по моим ногам. Парень-то легко перескочил, а мне такие кунштюки уже противопоказаны. Пошёл вдоль ручья, стал переход искать. Пришлось четверть часа топать, пока перекинутые брёвна не встретил. Я по ним — на ту сторону, походил-походил, дорожки зарисовал, а вышел сюда — а это тот… висит…

— Пижон доморощенный, — подал голос Кононов.