Зов Тетиса

Мой взгляд был лишен смысла, лишь полыхал нечеловеческой ненавистью, с которой я всадил топор в череп обескураженной, подавленной твари. Уставший, с разорванной правой рукой я упал на спину, а мое тело заливала кровь морского чудовища, согревая меня в прогорклом утреннем тумане. Я улыбался и смеялся, пока по моим губам текла кровь. Я никогда не забуду ее вкус… Даже и во сне я буду ощущать его до конца своих дней.

Слезы счастья текли по моим глазам, когда вновь моё оскверненное и измученное сознание проваливалось в небытие времен. Мне уже не снились подводные города древности, не было устрашающих циклопических картин войн и крушения мироздания. Я был свободен — сломлен, исковеркан и изувечен, но — свободен. Так я и отключился с беззаботной улыбкой на своем лице.

К счастью или нет, но меня нашли. Мне неизвестно, сколько я пробыл в лодке. Обнаружили меня военные со своей базы на острове. Мне сказали, что меня еле удалось вырвать из лап смерти, на что я сардонически усмехнулся, ибо не знал, является ли бьющее в груди сердце стопроцентной гарантией того, что я жив. Тело живо, но душа и разум… Некоторые их части утрачены навсегда, а на оставшихся осталась мрачная тень воспоминаний. Странно было, что в лодке меня обнаружили одного. Никакой морской твари и в помине не было. Но правая рука была разорвана, спасти ее не удалось. Хирурги отрезали ее, так что и физически, и психически невредимым из этой истории мне не удалось выйти. Меня долго спрашивали, что со мной случилось, но я молчал и лишь нелепо улыбался. Мне не поверили бы, ни единому слову. Так что был ли смысл в том, чтобы тратить понапрасну слова? В конце концов, те, кто меня спас, сочли, что я пережил сильнейшее потрясение, что сознание начисто стерло всякое воспоминание о пережитом. Врачи сказали, что так бывает и что, вероятно, это касается и меня. О, я был бы счастлив ничего не помнить из того дня и той ночи. Наверно, о большем нельзя было бы и мечтать, но забвение — слишком великая роскошь для меня. Каким бы сильным ни было мое потрясение, я вынужден помнить всё и постоянно задавать себе множество вопросов. Когда мне сказали, что я был найден один в лодке, я погрузился в долгие размышления о том, что было реально в пережитом мной кошмаре. Я думал, что если врачи были правы? Что если рассудок мой помутился и выдумал всех этих нелепых подводных чудовищ, а истинная трагедия послужила лишь объектом для отвратительной кальки, которая и составила картину моих воспоминаний? Отрезанная рука не доказывала наличие рыболюдов. Возвращаться на косу, искать моих стариков, снова очутиться в тех местах — нет, я этого не смог бы. Слишком силен был иррациональный страх перед этими местами, перетекающий в паранойю.

Перед тем, как я навсегда бросил прежнюю жизнь и уехал далеко-далеко, где мог бы чувствовать себя в безопасности от воспоминаний, мне был дан косвенный ответ на мои вопросы. В итоге, правда, я избавился и от него тоже, но память навсегда запечатлела в себе этот ответ. И можно было бы строить много теорий и гипотез о том, что я воспринял желаемое в качестве действительного. Но иногда скорее большей глупостью будет усомниться в очевидной истине, даже если самое ее существование ломает все представления о той реальности, к которой мы привыкли.

Возможно, я всегда знал, что меня в жизни ждет. Возможно, знание лежало на поверхности моего разума, но я сознательно или неосознаваемо отталкивал его от себя. Кто знает? Может статься так, что я всегда, всю свою жизнь, с самого детства ощущал зов древних, зов Тетиса, что встреча с рыболюдами была неизбежной. Неизбежной с того самого момента, когда я ребенком впервые увидел их или почувствовал — не важно. Но тот момент из моей жизни не отнять, он действительно имел место, когда мне было четыре года, меня впервые взяли на море и после этого мои рисунки стали огорчать мою мать. Я отыскал эти рисунки сразу же как вернулся, более-менее оправившись от ран. Отыскал их в куче хлама, сложенного на антресолях в нашей старой квартире. Не знаю, почему мать их не выбросила? Я бы ее понял, особенно в тот момент, когда, развязав ленточку альбома и раскрыв его, я открыл для себя множество рисунков, изображавших рыболюдов и их поражающий воображение подводный мир. Как я уже говорил, я не был хорошим художником и к изобразительному искусству особой тяги не имел. Но я рисовал много, пока был ребенком. С годами эти изображения становились всё четче и явственнее. Для меня уже не было никаких сомнений, что подводные чудовища с моих детских рисунков и твари, которых я повстречал на N-ской косе, будучи взрослым, — это всё одно и то же. Только жаль, что от этого на душе не легче. И с этим зловещим знанием я вынужден жить до тех пор, пока не умру. Прошло уже очень много лет, мир изменился, а я до сих пор не могу избавиться от обреченности и страха, что у них всё еще пылает месть, что когда-нибудь они настигнут меня, как бы далеко я ни убежал. Ведь никто мне не скажет точно, что если еще одна встреча с ними — это тоже неизбежность?