Зов Тетиса

Моя душа пела и летала, мне удалось вырваться из удушающего грязного города, который стенал от жары и люди которого заживо изо дня в день варились в его тесных, неуютных высотных домах.

N-ская коса с самого моего детства была для меня местом сакральным, девственным, почти нетронутым человеческою рукой. Она врезалась в море, будто нож, хотя тут я допускаю некоторую неточность. Всё дело в том, что собою коса отделяла Черное море от лимана, таким образом, для рыбака здесь были самые интересные места, ведь в наличии были как морские, так и пресноводные рыбы. В детстве меня приводило в дикий восторг место, где лиман и море сходились вместе. Это был самый конец косы, где усталый, вместе с отцом, стоял я и улыбался, глядя как две волны, морская и лиманная, встречаются в одной точке. В моем детском, невинном воображении будто два мира в этот волнительный момент сталкивались воедино, мне рисовались картины великих сражений между двумя народами — озерным и морским, — которые ведутся между ними испокон веков. Повсюду видел я кровь, красную сочную кровь и слышались мне беззвучные крики погибающих воинов, немые проклятия, исторгаемые их ртами, ненависть в их желтых и темных безбровых глазах. Я улыбался себе и затем одновременно пугался, приходя в восторг, если на следующий день после подобных фантазий на море наступало то, что я называл кровавым приливом. В древности моряки считали это дурным знаком, а мой отец объяснял мне это явление бурной активностью некоей красной водоросли, название которой я благополучно забыл. Водоросль эта начинала неистово размножаться, заполняя всё видимое море, вода была насквозь багровой и в этой зловещей биомассе гибло всё живое, даже невинные медузы, корнероты и аурелии, которых можно было видеть в огромном количестве выброшенными волной на берег1. С каким отвращением теперь вспоминаю, как обуреваемый какой-то нелепой жаждой крови (воистину ужасное зрелище, когда в восьмилетнем ребенке играют такие чувства!) я бросался в море, ликовал, плясал, нырял в невыносимые багряные воды, окунал свое маленькое тело в тошнотворно-ржавый морской поток, ощущая даже какую-то языческую радость, представляя себя древним воином, купающимся в крови своих поверженных врагов.

Воистину смерть — это зрелище, которое на инстинктивном уровне влечет нас. Всегда ли мы бросаемся помогать тем, кто ранен, кто уже мертв или кому угрожает смерть? Или мы с плотоядным ожиданием хищников наблюдаем, как гибнет человеческое существо, как медленно истончается нить его жизни? Облизываем ли мы губы, горят ли наши глаза? Говорит ли это о том, что наши первобытные предки не чурались убивать друг друга ради еды, если даже и поныне в темных, забытых уголках земли живут в нечестивости народы, пожирающие своих врагов? Чем же так заманчива смерть? Может быть тем, что мы подсознательно чувствуем, что раскрой мы — какая глупая, спесивая мысль! — все тайны природы, все тайны физического мира, то смерть останется той единственной тайной, раскрыть которую можно лишь одним путем — навсегда лишившись бренной телесной оболочки?

Размышляя об этом даже и тогда, летом 99-го, на N-ской косе, удивлялся я этому тихому месту, где почти не было отдыхающих, которое так располагало к казалось бы невинным размышлениям о вечном. Здесь я бежал от мира, от людей, от грязи нашего существования, пытаясь найти нечто большее, чем коловорот рутинных и потому бессмысленных событий. Мне казалось, что если мир рухнет и цивилизации сотрет с лица земли, здесь всё останется в нетронутом виде, сюда можно будет прийти за покоем и тихим приютом. На всю N-скую косу было только два хутора, в которых жили преимущественно рыбаки и моряки. В былые годы где-то здесь была и военная база, но время не оставило о ней воспоминаний, ибо когда пробил час, она была заброшена и разобрана жителями хуторов для личных строительных нужд…

От военных на берегу моря остался старый пирс, насквозь проржавевший, сгнивший, в нескольких местах разломанный и опустившийся частично на дно. К нему любил я плыть, срезать мидии со столбов и затем ловить на этих моллюсков рыбу. Конечно, это покажется расточительством в глазах тех людей, которые в ресторанах тратят огромные деньги ради того, чтобы вкусить мидий. Но здесь мидии были тем же самым, что золото для жителей Эльдорадо — их бы тут хватило на всех с лишком. Из какой-нибудь гибкой ветки дерева — всегда предпочитал липу — я мастерил самодельную удочку, прикрепляя к ее концу незамысловатую леску, затем, гребя одной рукой и держа в другой удочку, нож и пустой пакет, плыл к пирсу. Забрасывая свой скромный инвентарь на пирс, с маской и трубкой на лице нырял я к колоннам, на которых в изобилии обитали мидии, облепившие их так, что и металла не было видно. Ножом срезал я мидии и закидывал их к удочке и пакету, не особо целясь и не заботясь о том, чтобы все попали наверх. Набрав нужное количество, мне приходилось осторожно залезать, цепляясь за проржавевшие коряги, затем ждать того времени, когда мидии, находясь на воздухе, не раскрылись бы.