Страшила получился что надо! Не зря Тошка старался весь декабрь… Вернее его старания сводились к элементарному нытью, а всю работу по закройке, вырезке и шитью, за него естественно делала мама. Хотя и папа постарался тоже — дизайнер как-никак! Нарисовал на вымазанной чёрной тушью роже злобные глаза, от одного вида которых уже становилось не по себе! Затем добавил нос — вернее лишь обозначил его отсутствие перевёрнутым треугольником, — а когда принялся за улыбку… мама почему-то сказала, что с неё хватит…
Добавить в моё избранное
484 мин, 32 сек 23329
Всё видимое пространство занимали двухъярусные кровати, с ржавыми сетками вместо обычных матрасов, на которые были накинуты практически истлевшие одеяла.
Тошка представил, как они, должно быть, скрипели, случись ночью перевернуться с бока на бок… Жутко!
Но ведь кто-то тут спал?
Павлик отрицательно качнул головой — похоже, Тошка снова выдал вслух!
Это был бункер на случай воздушной атаки. Скорее всего, его оборудовали во время «холодной войны» между СССР и США… а может и того раньше — во времена Второй Мировой! Тогда все думали, что дело закончится атомным вихрем. Но пронесло. Удалось пройти по тонкой грани… Очень тонкой — большинство даже и по сей день не знает, насколько тонкой! Сейчас же про помещение, в котором, по идее, должны были укрыться дети, когда на поверхности всё будет пылать и разрушаться попросту забыли. А на этих кроватях никому так и не довелось послушать ночных скрипов и посмотреть сопутствующих кошмаров… Теперь это, своего рода, музей, сохранивший в себе память о страшном времени, которое могло перерасти в жуткую жуть, но, к великому счастью, вылилось в мирную действительность…
Павлик закончил лекцию и потянул за пружину. Та закряхтела, будто старуха, просыпающаяся от многовекового сна!
Тошка вздрогнул. Мысленно он представлял насколько нужно быть сильным, чтобы не сойти с ума в этом братском склепе… Ведь обычно войны продолжительны — они могут длиться десятилетиями! А атомные? Он не знал. Но само слово АТОМНЫЙ — звучало зловеще. Страшно! Ужасно! Десять лет не видеть света! Десять лет спать в этих неудобных гамаках, чувствовать сырость и отчаяние, потому что нельзя ничего изменить! Нельзя подняться со стула, обидеться и, сказав, что я больше ТАК не играю, пойти домой! Которого, к тому же, уже просто нет… Как нет и родителей! Ведь убежище защитит лишь тех, кто находился на территории гимназии! А родителей — нет! Потому что они — где-то там…
Около тысячи враз осиротевших малышей и подростков, запертых глубоко под землёй — это ли не истинный ужас?!
Павлик двинулся было вперёд, но тут же остановился. Тошка проследил его взгляд, упирающийся в запылённый столик между двумя крайними кроватями… Рядом, чуть в стороне, стоял стул — так, будто на нём и взаправду кто-то сидел, потом скользнул назад, поднялся и ушёл… А стул так и остался в полупозиции!
В гимназии за это ругали — если вот так не задвинуть стул. Значит тут сидел кто-то посторонний.
Тошка неуверенно двинулся на свет лампы.
На столе лежала толстая тетрадь, чем-то похожая на обычный школьный журнал успеваемости. Страницы пожелтели и скукожились, однако прочерченные линейки сохранились, как и сам текст, отчего-то написанный карандашом, а не ручкой…
Тошка несмело предположил, что, возможно, ручек тогда ещё не было… На что Павлик тут же возразил, уцепив за хвост очередную Тошкину НЕОСВЕДОМЛЁННОСТЬ.
А точнее БЕЗГРАМАТНОСТЬ.
Карандашом писали, потому что грифель не боится влаги. А чернила запросто размажутся или со временем испарятся.
Тошка почесал затылок… Да уж, вот вам и Павлик… Кто ж знал… а учится вроде так себе…
Павлик, тем временем, склонился над столом, поставил лампу рядом с тетрадью и аккуратно сдул пыль со страниц. Мелькнули буквы — будто пробежались по линейкам, — но это из-за пыли.
Тошке вспомнились ноты… и противная скрипка…
Точно!
Это была нотная тетрадь! Только незаполненная! Вернее заполненная, но не крючками нот, а обыкновенными буквами!
Эврика! Вот вам и НЕОСВЕДОМЛЁННЫЙ! Вот вам и БЕЗГРАМОТНЫЙ!
Тошка так и заявил, но Павлик, кажется, не расслышал… Он просто читал вслух:
«Да по воле, воззвавшего к Тьме… На страх, рискнувшего бросить зов Безликому Хаосу… Да снизойдёт на Землю посланник его всуе… Что бы чинить на Земле ХАОС… Что бы воззвать к Безумию людей… дабы не несли они смерть ВСЮДУ… не уподоблялись Богам… Дабы убивали лишь в угоду Безликого… За что дарует Он им всем Вечность»…
Тошка смотрел на Павлика и отчётливо видел, как глаза того буквально лезут из орбит, будто голову мальчика изнутри что-то распирает, силясь прорваться наружу! Павлик уже не читал, а просто бормотал всякую ахинею… а затем упал на колени, сложил ладони ковшиком у подбородка и принялся МОЛИТЬСЯ!
Тошка ошалело смотрел на друга, — наверное, именно тогда они и подружились, пребывая глубоко под землёй, куда никогда в жизни не протиснуться даже крохотному солнечному лучику, где никого не было на протяжении десятилетий, а, может быть, и не было ВООБЩЕ, как бы жутко и неправдоподобно это ни звучало!
А из глотки Павлика звучало:
Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
Тошка представил, как они, должно быть, скрипели, случись ночью перевернуться с бока на бок… Жутко!
Но ведь кто-то тут спал?
Павлик отрицательно качнул головой — похоже, Тошка снова выдал вслух!
Это был бункер на случай воздушной атаки. Скорее всего, его оборудовали во время «холодной войны» между СССР и США… а может и того раньше — во времена Второй Мировой! Тогда все думали, что дело закончится атомным вихрем. Но пронесло. Удалось пройти по тонкой грани… Очень тонкой — большинство даже и по сей день не знает, насколько тонкой! Сейчас же про помещение, в котором, по идее, должны были укрыться дети, когда на поверхности всё будет пылать и разрушаться попросту забыли. А на этих кроватях никому так и не довелось послушать ночных скрипов и посмотреть сопутствующих кошмаров… Теперь это, своего рода, музей, сохранивший в себе память о страшном времени, которое могло перерасти в жуткую жуть, но, к великому счастью, вылилось в мирную действительность…
Павлик закончил лекцию и потянул за пружину. Та закряхтела, будто старуха, просыпающаяся от многовекового сна!
Тошка вздрогнул. Мысленно он представлял насколько нужно быть сильным, чтобы не сойти с ума в этом братском склепе… Ведь обычно войны продолжительны — они могут длиться десятилетиями! А атомные? Он не знал. Но само слово АТОМНЫЙ — звучало зловеще. Страшно! Ужасно! Десять лет не видеть света! Десять лет спать в этих неудобных гамаках, чувствовать сырость и отчаяние, потому что нельзя ничего изменить! Нельзя подняться со стула, обидеться и, сказав, что я больше ТАК не играю, пойти домой! Которого, к тому же, уже просто нет… Как нет и родителей! Ведь убежище защитит лишь тех, кто находился на территории гимназии! А родителей — нет! Потому что они — где-то там…
Около тысячи враз осиротевших малышей и подростков, запертых глубоко под землёй — это ли не истинный ужас?!
Павлик двинулся было вперёд, но тут же остановился. Тошка проследил его взгляд, упирающийся в запылённый столик между двумя крайними кроватями… Рядом, чуть в стороне, стоял стул — так, будто на нём и взаправду кто-то сидел, потом скользнул назад, поднялся и ушёл… А стул так и остался в полупозиции!
В гимназии за это ругали — если вот так не задвинуть стул. Значит тут сидел кто-то посторонний.
Тошка неуверенно двинулся на свет лампы.
На столе лежала толстая тетрадь, чем-то похожая на обычный школьный журнал успеваемости. Страницы пожелтели и скукожились, однако прочерченные линейки сохранились, как и сам текст, отчего-то написанный карандашом, а не ручкой…
Тошка несмело предположил, что, возможно, ручек тогда ещё не было… На что Павлик тут же возразил, уцепив за хвост очередную Тошкину НЕОСВЕДОМЛЁННОСТЬ.
А точнее БЕЗГРАМАТНОСТЬ.
Карандашом писали, потому что грифель не боится влаги. А чернила запросто размажутся или со временем испарятся.
Тошка почесал затылок… Да уж, вот вам и Павлик… Кто ж знал… а учится вроде так себе…
Павлик, тем временем, склонился над столом, поставил лампу рядом с тетрадью и аккуратно сдул пыль со страниц. Мелькнули буквы — будто пробежались по линейкам, — но это из-за пыли.
Тошке вспомнились ноты… и противная скрипка…
Точно!
Это была нотная тетрадь! Только незаполненная! Вернее заполненная, но не крючками нот, а обыкновенными буквами!
Эврика! Вот вам и НЕОСВЕДОМЛЁННЫЙ! Вот вам и БЕЗГРАМОТНЫЙ!
Тошка так и заявил, но Павлик, кажется, не расслышал… Он просто читал вслух:
«Да по воле, воззвавшего к Тьме… На страх, рискнувшего бросить зов Безликому Хаосу… Да снизойдёт на Землю посланник его всуе… Что бы чинить на Земле ХАОС… Что бы воззвать к Безумию людей… дабы не несли они смерть ВСЮДУ… не уподоблялись Богам… Дабы убивали лишь в угоду Безликого… За что дарует Он им всем Вечность»…
Тошка смотрел на Павлика и отчётливо видел, как глаза того буквально лезут из орбит, будто голову мальчика изнутри что-то распирает, силясь прорваться наружу! Павлик уже не читал, а просто бормотал всякую ахинею… а затем упал на колени, сложил ладони ковшиком у подбородка и принялся МОЛИТЬСЯ!
Тошка ошалело смотрел на друга, — наверное, именно тогда они и подружились, пребывая глубоко под землёй, куда никогда в жизни не протиснуться даже крохотному солнечному лучику, где никого не было на протяжении десятилетий, а, может быть, и не было ВООБЩЕ, как бы жутко и неправдоподобно это ни звучало!
А из глотки Павлика звучало:
Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
Страница 15 из 137
