Похороны зеркала

Даже самый несведущий человек знает, к примеру, что нельзя начинать работу сразу после грозы и нужно немедленно отложить лопаты и остановить технику, если в свежий раскоп что-то упало — зажигалка, блокнот, расческа или пусть даже обычная спичка. Но самое скверное на раскопках — это, конечно, когда лопата, или заступ повреждает древний гроб — тут уж на удачу в дельнейшей работе надеяться нечего. Но это все — привычные, давно известные вещи, а тут… Собаку — не настоящую, а вылепленную из глины — первым обнаружил, конечно, Томас — просто вышел под утро из палатки — то ли покурить тайком, то ли помечтать о своей балерине — и увидел неподвижный силуэт пса. Сперва парень даже не понял, что пес неживой — он сам так говорил впоследствии, — решил, что забежала чужая собака и захотел подозвать ее — пусть, мол, живет при археологах взамен убитого Начальника! Но странный пес никак не отреагировал на зов — не повернул головы, не шарахнулся прочь, не шевельнулся даже. Томасу показалось это странным — и он подошел ближе… Стоило бы, конечно, надрать сыну уши за такое самовольство, но ведь парень и так уже наказан: прибежал в палатку дрожащий, с трясущимися губами, хотя и старался изо всех сил не показать, как он напуган. Когда он, Хайнен, осмотрев глиняного пса, к шее которого была приделана полуразложившаяся голова убитого Начальника (вот она и отыскалась!) поднял лагерь по тревоге, странную находку окружили все, кроме Кира — тот слишком крепко дрыхнул в своей палатке.

И все-таки самую удивительную вещь обнаружил именно Кир — поздним утром, когда, наконец, продрал глаза — на правом боку, ближе к хвосту, был четко отпечатавшийся на глине след — точно перед тем, дать фигуре высохнуть, к ней приложили что-то тяжелое, вроде края «охальника» — треугольного лома, которым поднимают могильные плиты. Так вот, этот русский, проснувшийся едва ли не к полудню, мельком взглянув на пса (будто бы ему в его Союзе каждый день подбрасывают к порогу глиняных собак с мертвыми головами), принялся внимательно изучать отпечаток — что-то там вымерял, прикидывал, а потом, точно ошпаренный, понесся к«полю статуй» и долго ходил там от одного откопанного солдата к другому, бормоча себе под нос какую-то несуразицу. Томас наблюдал за ним, казалось, больше с любопытством, нежели чем с восхищением — и это обрадовало Петера, но вскоре выяснилось, что радоваться рано.

Петер как раз налаживал «крота»(вчера в ось машины попал булыжник и здорово погнул ее, а вчера в темноте не обратили внимания), когда подошел сын со своим длинноволосым химиком и потребовал, чтоб их выслушали немедленно. Хайнен предложил перенести разговор«на потом»: думал, что на уме у этого Кира очередная глупость, которую можно выслушать и позже. Упрямец Том начал, было, возмущаться, но тут вмешался русский и остановил парня, дернув его за рукав военной рубашки. Затем он подчеркнуто вежливо обратился к Петеру:

— Простите, Хайнен, Вы не могли бы пойти сейчас со мной к профессору?

Петер с молчаливым укором посмотрел на своего надувшего губы сына и ответил поневоле довольно грубо:

— К Вибе? А с какой радости я должен к нему сейчас идти, да еще с Вами? Он ведь, по-моему, сказал, чтоб Вы не показывались ему на глаза.

Русский сокрушенно развел руками:

— Да, говорил. Поэтому я и прошу Вас пойти со мной: по крайней мере, потом он не сможет сказать, что я хамил ему… Если рядом окажется свидетель — Вибе вынужден будет выслушать меня.

Петер достал платок и вытер правую ладонь, перемазанную машинным маслом, и (безо всякого, впрочем, интереса) спросил, что произошло. Тут опять вмешался Томас — он заговорил горячо, срывающимся голосом:

— Папа, и после этого ты называешь себя ученым? Да то открытие, которое сделал Кир несколько минут назад, возможно, поставит с ног на голову все представления о жизни и смерти… — Мальчик набрал в легкие воздуха и выпалил: — Собаку лепил кто-то из глиняных воинов.

Петер пристально посмотрел на обоих — нет, они не выглядели помешанными. Решили от скуки разыграть вечно занятого Хайнена? Он сердито ответил:

— Во-первых, я никогда не называл себя ученым, в отличие от некоторых из присутствующих здесь фантазеров. Я — археолог. Во-вторых, представления о жизни и смерти к концу двадцатого века встанут с ног на голову и без вашего участия — если доживете, увидите. А в-третьих, я должен срочно починить «крота» — поэтому идите оба и рассказывайте сказки глиняным лучникам или, на худой конец, своей скучающей балерине.

Томас вдруг как-то странно задышал, круто повернулся и бросился в степь. Петер не знал, что тут думать — все это мало походило на розыгрыш, но от этого не переставало быть выдумкой и сумасбродством. Ну, хорошо… Обернулся к Киру. Он укоризненно, с явной неприязнью, смотрел на Петера. Темные — до плеч — волосы слипшимися прядями падали на расстегнутый воротник клетчатой рубашки, шея под воротником была худой и смуглой, как у Томаса.