Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
Добавить в моё избранное
406 мин, 6 сек 20648
Император заплакал, а потом собрал даосских жрецов со всего Сяньяна и потребовал, чтобы оживили мальчика — но те только говорили умные речи и качали головами. Тогда Повелитель пришел в страшную ярость, схватил глиняный кувшин и разбил вдребезги голову какому-то седовласому умнику, который больше всех усердствовал в красноречии — тот свалился замертво, а Повелитель несколько раз ударил его ногой по уже безжизненному лицу. Присутствующие оцепенели от ужаса — так им и надо, жрецам! Да, но что ждет мастеров «дела молчания»? Уж не собирается ли Император увеличить свою армию, потребовав, чтоб оживили убитых солдат? А… все равно. Будь что будет — надо ехать, ничего не поделаешь. Янмин вздохнул и велел служке укладывать вещи…
… удушенные шелковой нитью, они лежали в тот день, как живые, точно играли в какую-то игру. Уж кто-кто, а он, Шихуанди, совсем не виноват в смерти братьев — виновата мать, только она одна.
Ну, разумеется, виновата мать: она, дурочка, никогда не понимала, что своим дурацким, шутовским браком предала не только мертвого мужа, но и старшего сына. Шихуанди вспомнил, как она разгуливала по дворцовому саду — полная, грациозная, необыкновенно похорошевшая после двух поздних родов. Мальчишки — его непрошеные братья — неистово кричали в своих люльках — и крик этот был слышен в императорских покоях. Низкорослый, похожий на бочонок дешевого вина, Ганн Ти старательно отворачивался при встрече с пасынком — Императором. Шихуанди с отвращением замечал, что он шумно выпускает вязкую гнилую слюну сквозь редкие передние зубы.
Шихуанди зло отводил глаза, когда мать появлялась перед ним в модной плаще, чересчур сильно облегающем ее полные ляжки. Он вел себя как сирота, как сердитый мальчик. Мать не замечала его сиротства.
Мать звала его, как в детстве — Инь Чжэн — и Шихуанди видел в этом ее последнее, главное предательство. В Сяньяне все до последнего ярмарочного плясуна знали: Ганн Ти хочет получить императорский трон — знала это и мать. Знала — и по утрам, после бессонных, горячих ночей, любуясь собой, смотрела во все дворцовые зеркала, смотрела — и не замечала ни морщин около губ, ни темных кругов под глазами. Наблюдать это телесное благополучие было невыносимо — он выгнал их тогда прочь-Ганна Ти и мать с ее выблядками. Они уехали в пригород Сяньяна и поселились в имении Ганна Ти — злые языки поговаривали, что оно богаче императорского дворца. Еще бы — наворовали денег. Шихуанди почти наверняка знал, что Ганн Ти ничего не крал: его отец вел большое торговое дело, гонял караваны в далекую Бухару и оставил единственному сыну огромное, почти сказочное состояние. Ему хотелось так думать — что благополучие матери и ее нового мужа незаконное, украденное. Примерно раз в месяц мать привозила своих сыновей к старшему брату — и Шихуанди глядел на неулыбчивых настороженных погодков стеклянными глазами. Младший был полнее и, кажется, разумнее, старший же — большеглазый, вертлявый — напоминал волчонка, раненного беспечным охотником и им же сдуру притащенного в городское жилище.
И в тот день все начиналось так же — мать привезла детей, Шихуанди с вежливым равнодушием выслушивал восторженный рассказ об выученных буквах и выпавших молочных зубах. Дети смотрели на худощавую фигуру старшего брата, как смотрят на очертание нового дома, внезапно выросшего среди привычной местности — растерянно и недовольно. Внезапно за окнами послышался шум — и мать, стараясь не встречаться глазами с выросшим сыном, судорожно напряглась, как перед смертью. Шихуанди и ухом не повел — он знал о готовящемся заговоре за семь дней, у него повсюду были свои люди. Мать не могла догадаться о том, что, пока она рассказывает о молочных зубах своих отпрысков, две лучшие конные части уже входят в Сяньян, и поэтому сейчас она была напряжена, он — спокоен. Он смотрел на нее и ждал, и твердо знал: стоит ей сейчас раскаяться, заплакать, сделать хоть малейшую попытку спасти сына от заговорщиков — он простит мать, отдаст ей труп неудачника мужа и отпустит на все четыре стороны — пусть живет в своем опустевшем доме, растит детей. Но мать ничего этого не сделала.
Она крикнула: «Присмотри за малышами, я узнаю, что там», бросилась к дверям и скрылась. Шихуанди — нет, не Шихуанди, а Инь Чжэн, прежний маленький Инь Чжэн — послушался мать — последний раз в ее и своей жизни. Он неспешно подошел к детям, снял с младшего острую шапочку, повертел ее в руках. Круглолицый мальчуган пристально следил за каждым его движением. Шихуанди взял мальчика за подбородок.
— Ты хочешь стать Императором, да?
Ему показалось, что собственный голос немного дрожит, но что поделаешь? Нужно все уяснить, иначе потом будешь всю жизнь раскаиваться: предал преступника незаконной казни. Ребенок ответил храбро — ничуть не хуже, чем императорские воины, которые в эти минуты убивали его отца:
— Да, хочу… Я стану им.
Вот змееныш! Шихуанди повернулся к старшему:
— Ну а ты?
… удушенные шелковой нитью, они лежали в тот день, как живые, точно играли в какую-то игру. Уж кто-кто, а он, Шихуанди, совсем не виноват в смерти братьев — виновата мать, только она одна.
Ну, разумеется, виновата мать: она, дурочка, никогда не понимала, что своим дурацким, шутовским браком предала не только мертвого мужа, но и старшего сына. Шихуанди вспомнил, как она разгуливала по дворцовому саду — полная, грациозная, необыкновенно похорошевшая после двух поздних родов. Мальчишки — его непрошеные братья — неистово кричали в своих люльках — и крик этот был слышен в императорских покоях. Низкорослый, похожий на бочонок дешевого вина, Ганн Ти старательно отворачивался при встрече с пасынком — Императором. Шихуанди с отвращением замечал, что он шумно выпускает вязкую гнилую слюну сквозь редкие передние зубы.
Шихуанди зло отводил глаза, когда мать появлялась перед ним в модной плаще, чересчур сильно облегающем ее полные ляжки. Он вел себя как сирота, как сердитый мальчик. Мать не замечала его сиротства.
Мать звала его, как в детстве — Инь Чжэн — и Шихуанди видел в этом ее последнее, главное предательство. В Сяньяне все до последнего ярмарочного плясуна знали: Ганн Ти хочет получить императорский трон — знала это и мать. Знала — и по утрам, после бессонных, горячих ночей, любуясь собой, смотрела во все дворцовые зеркала, смотрела — и не замечала ни морщин около губ, ни темных кругов под глазами. Наблюдать это телесное благополучие было невыносимо — он выгнал их тогда прочь-Ганна Ти и мать с ее выблядками. Они уехали в пригород Сяньяна и поселились в имении Ганна Ти — злые языки поговаривали, что оно богаче императорского дворца. Еще бы — наворовали денег. Шихуанди почти наверняка знал, что Ганн Ти ничего не крал: его отец вел большое торговое дело, гонял караваны в далекую Бухару и оставил единственному сыну огромное, почти сказочное состояние. Ему хотелось так думать — что благополучие матери и ее нового мужа незаконное, украденное. Примерно раз в месяц мать привозила своих сыновей к старшему брату — и Шихуанди глядел на неулыбчивых настороженных погодков стеклянными глазами. Младший был полнее и, кажется, разумнее, старший же — большеглазый, вертлявый — напоминал волчонка, раненного беспечным охотником и им же сдуру притащенного в городское жилище.
И в тот день все начиналось так же — мать привезла детей, Шихуанди с вежливым равнодушием выслушивал восторженный рассказ об выученных буквах и выпавших молочных зубах. Дети смотрели на худощавую фигуру старшего брата, как смотрят на очертание нового дома, внезапно выросшего среди привычной местности — растерянно и недовольно. Внезапно за окнами послышался шум — и мать, стараясь не встречаться глазами с выросшим сыном, судорожно напряглась, как перед смертью. Шихуанди и ухом не повел — он знал о готовящемся заговоре за семь дней, у него повсюду были свои люди. Мать не могла догадаться о том, что, пока она рассказывает о молочных зубах своих отпрысков, две лучшие конные части уже входят в Сяньян, и поэтому сейчас она была напряжена, он — спокоен. Он смотрел на нее и ждал, и твердо знал: стоит ей сейчас раскаяться, заплакать, сделать хоть малейшую попытку спасти сына от заговорщиков — он простит мать, отдаст ей труп неудачника мужа и отпустит на все четыре стороны — пусть живет в своем опустевшем доме, растит детей. Но мать ничего этого не сделала.
Она крикнула: «Присмотри за малышами, я узнаю, что там», бросилась к дверям и скрылась. Шихуанди — нет, не Шихуанди, а Инь Чжэн, прежний маленький Инь Чжэн — послушался мать — последний раз в ее и своей жизни. Он неспешно подошел к детям, снял с младшего острую шапочку, повертел ее в руках. Круглолицый мальчуган пристально следил за каждым его движением. Шихуанди взял мальчика за подбородок.
— Ты хочешь стать Императором, да?
Ему показалось, что собственный голос немного дрожит, но что поделаешь? Нужно все уяснить, иначе потом будешь всю жизнь раскаиваться: предал преступника незаконной казни. Ребенок ответил храбро — ничуть не хуже, чем императорские воины, которые в эти минуты убивали его отца:
— Да, хочу… Я стану им.
Вот змееныш! Шихуанди повернулся к старшему:
— Ну а ты?
Страница 39 из 111
