Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
Добавить в моё избранное
406 мин, 6 сек 20649
Этот посмотрел весело — не понимает, что ли, о чем его спрашивают? Нет, оказывается, понимает, просто, видно по всему, такой вопрос раньше не приходил в его маленькую голову.
— Я — нет. Я буду арбалетчиком.
Ого! Это меняет дело! Но как же тогда… Вот и прекрасно — он оставит этого мальчика в живых, и у него будет в жизни брат. Он выгонит в чужие земли мать, казнит этого змееныша, а юный арбалетчик останется при Императоре. Он станут очень дружны между собой, и Шихуанди подарит ему дворец в столице ничуть не хуже дома его отца, а потом выстроит для него роскошную гробницу — все станут завидовать брату и прославлять родственные чувства Императора… Но мальчик вдруг сказал:
— Я хочу стать арбалетчиком, потому что Императору нужны хорошие солдаты. Я всегда и во всем заступаюсь за брата — даос должен защищать младших.
Слова мальчика падали как арбалетные камни — и попадали в цель. Шихуанди слегка согнулся на мгновенье под тяжестью утраты — он терял брата, родную душу! Он круто повернулся и вышел — младший, оставшийся без шапочки, сердито посмотрел ему след.
Оказавшись за дверью, Император, не глядя ни на кого, бросил одно-единственное слово «Скорее!». И кинулся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, как школьник.
Сутулые, уродливые тени ожили, закачались, пришли в замешательство. Но Император неожиданно оглянулся. В руках он крутил маленькую шапочку — колпак, украшенную лазуритами и прислушивался. Откуда-то сверху раздался детский смех. Бесшумные хищные тени одна за другой проскальзывали в императорские покои…
Сегодня, как и всякий раз, когда он старался отделаться от мысли о мертвых братьях, у него снова мучительно заболело правое плечо — что за дикое наваждение? От этого существовало одно-единственное лекарство — он сам его выдумал — зажмурить глаза и шепотом повторять про себя: один золотой шелкопряд, два золотых шелкопряда, три золотых шелкопряда… Он дошел уже почти до двух десятков, когда за дверью кто-то остановился. Кажется, шел Сей Фу — к черту, к черту! Шихуанди принялся заламывать пальцы, едва услышав на лестнице знакомое шарканье мягких туфель с кипарисовой подошвой. Он с трудом подавил желание спрятаться, выпрыгнуть в окно, сбежать от неприятного разговора. Сей Фу вошел, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело грохнулся перед Императором на пол. Шихуанди нарочно долго не поднимал его — он прекрасно знал, что Сею Фу тяжело так стоять и желал хоть немного вознаградить себя за раздражение, вызванное его появлением. Наконец, Сей Фу поднялся, трудно дыша. Шихуанди ждал. Старик смирно глядел перед собой. Сообщил новости: наложница Данг
( Шихуанди, как ни напрягал память, не мог вспомнить такой) — та самая, что была привезена в гарем прошлой весной, полноватая, на шее родинка, ростом с молоденькое деревце граната… — так вот, эта наложница сегодня утром ровно через положенное количество месяцев родила ему одиннадцатого сына. Шихуанди выдавил улыбку и кивнул — он думал о своем.
Он старался угадать, зачем пришел Сей Фу — не для того же в самом деле, чтобы сообщить Повелителю об удачных родах. Еще один мальчик, да еще от наложницы — велика новость! Предыдущий ребенок — тоже мальчик и тоже от наложницы — скончался несколько дней назад — кажется, от детского паралича. Шихуанди пропустил тогда весть о его кончине мимо ушей: подумаешь, одним мальчиком меньше… Случалось, в гареме рождались и девочки, но они были не в счет: сразу после того, как повитуха омывала новорожденной личико, она поступала на женскую половину, под присмотр толстой, молчаливой Шангрэ — одной из старших жен, которая не бывала в императорских покоях уже лет десять. Шихуанди и сам в точности не знал, сколько у него дочерей.
Всеми позабытые, они возрастали на женской половине, донашивали друг за другом ветхие белые рубашки, обливались вечерним киселем из инжира — таким жидким, что его можно было принять за подкрашенную дождевую воду. Сыновья — другое дело. Только что родившегося мальчика непременно приносили отцу — и Шихуанди каждый раз осторожно и старательно рассматривал орущего, красного младенца. Он знал, что на него все смотрят — и улыбался, а после, удалившись в свои покои, долго скреб руки под струей воды: нужно, просто необходимо, было смыть с кожи случайные следы прикосновений склизкого детского тельца.
Едва мальчик переставал падать, поднимаясь на ножки — ему давали в первый раз подержать оружие — дорогой лук, сделанный специально для него. Отец обязательно присутствовал при этой церемонии — часто он собственной рукой разжимал крошечные пальцы очередного сына, чтобы вложить в них оружие. Затем он снова уходил — и не вспоминал о наследнике еще пять или шесть зим. Он не помнил их имен и не отличал одного от другого. Вроде бы отцу следовало учить сына ездить верхом и, кажется еще чему-то — глупость, плевал он на эти ритуалы.
— Я — нет. Я буду арбалетчиком.
Ого! Это меняет дело! Но как же тогда… Вот и прекрасно — он оставит этого мальчика в живых, и у него будет в жизни брат. Он выгонит в чужие земли мать, казнит этого змееныша, а юный арбалетчик останется при Императоре. Он станут очень дружны между собой, и Шихуанди подарит ему дворец в столице ничуть не хуже дома его отца, а потом выстроит для него роскошную гробницу — все станут завидовать брату и прославлять родственные чувства Императора… Но мальчик вдруг сказал:
— Я хочу стать арбалетчиком, потому что Императору нужны хорошие солдаты. Я всегда и во всем заступаюсь за брата — даос должен защищать младших.
Слова мальчика падали как арбалетные камни — и попадали в цель. Шихуанди слегка согнулся на мгновенье под тяжестью утраты — он терял брата, родную душу! Он круто повернулся и вышел — младший, оставшийся без шапочки, сердито посмотрел ему след.
Оказавшись за дверью, Император, не глядя ни на кого, бросил одно-единственное слово «Скорее!». И кинулся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, как школьник.
Сутулые, уродливые тени ожили, закачались, пришли в замешательство. Но Император неожиданно оглянулся. В руках он крутил маленькую шапочку — колпак, украшенную лазуритами и прислушивался. Откуда-то сверху раздался детский смех. Бесшумные хищные тени одна за другой проскальзывали в императорские покои…
Сегодня, как и всякий раз, когда он старался отделаться от мысли о мертвых братьях, у него снова мучительно заболело правое плечо — что за дикое наваждение? От этого существовало одно-единственное лекарство — он сам его выдумал — зажмурить глаза и шепотом повторять про себя: один золотой шелкопряд, два золотых шелкопряда, три золотых шелкопряда… Он дошел уже почти до двух десятков, когда за дверью кто-то остановился. Кажется, шел Сей Фу — к черту, к черту! Шихуанди принялся заламывать пальцы, едва услышав на лестнице знакомое шарканье мягких туфель с кипарисовой подошвой. Он с трудом подавил желание спрятаться, выпрыгнуть в окно, сбежать от неприятного разговора. Сей Фу вошел, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело грохнулся перед Императором на пол. Шихуанди нарочно долго не поднимал его — он прекрасно знал, что Сею Фу тяжело так стоять и желал хоть немного вознаградить себя за раздражение, вызванное его появлением. Наконец, Сей Фу поднялся, трудно дыша. Шихуанди ждал. Старик смирно глядел перед собой. Сообщил новости: наложница Данг
( Шихуанди, как ни напрягал память, не мог вспомнить такой) — та самая, что была привезена в гарем прошлой весной, полноватая, на шее родинка, ростом с молоденькое деревце граната… — так вот, эта наложница сегодня утром ровно через положенное количество месяцев родила ему одиннадцатого сына. Шихуанди выдавил улыбку и кивнул — он думал о своем.
Он старался угадать, зачем пришел Сей Фу — не для того же в самом деле, чтобы сообщить Повелителю об удачных родах. Еще один мальчик, да еще от наложницы — велика новость! Предыдущий ребенок — тоже мальчик и тоже от наложницы — скончался несколько дней назад — кажется, от детского паралича. Шихуанди пропустил тогда весть о его кончине мимо ушей: подумаешь, одним мальчиком меньше… Случалось, в гареме рождались и девочки, но они были не в счет: сразу после того, как повитуха омывала новорожденной личико, она поступала на женскую половину, под присмотр толстой, молчаливой Шангрэ — одной из старших жен, которая не бывала в императорских покоях уже лет десять. Шихуанди и сам в точности не знал, сколько у него дочерей.
Всеми позабытые, они возрастали на женской половине, донашивали друг за другом ветхие белые рубашки, обливались вечерним киселем из инжира — таким жидким, что его можно было принять за подкрашенную дождевую воду. Сыновья — другое дело. Только что родившегося мальчика непременно приносили отцу — и Шихуанди каждый раз осторожно и старательно рассматривал орущего, красного младенца. Он знал, что на него все смотрят — и улыбался, а после, удалившись в свои покои, долго скреб руки под струей воды: нужно, просто необходимо, было смыть с кожи случайные следы прикосновений склизкого детского тельца.
Едва мальчик переставал падать, поднимаясь на ножки — ему давали в первый раз подержать оружие — дорогой лук, сделанный специально для него. Отец обязательно присутствовал при этой церемонии — часто он собственной рукой разжимал крошечные пальцы очередного сына, чтобы вложить в них оружие. Затем он снова уходил — и не вспоминал о наследнике еще пять или шесть зим. Он не помнил их имен и не отличал одного от другого. Вроде бы отцу следовало учить сына ездить верхом и, кажется еще чему-то — глупость, плевал он на эти ритуалы.
Страница 40 из 111
