И настанет день третий

Скорее всего еще одна мимолетная встреча. Сколько их уже было на моем веку, и все никогда ничем не заканчивались. Даже моя недолгая супружеская жизнь оказалась ничего не стоящей пустышкой. Разлетелись, не оставив друг о друге даже проблеска сожаления или тоски. Так что эта девочка…

— Алексей… — Анна стушевалась, назвав меня по имени. — Извините, господин Глебов. Вы позволите к вам так обращаться?

— Без проблем, — милостиво улыбнулся я.

— Алексей, я бы хотела с вами встретиться еще раз.

— А мы уже расстаемся?

Анна смутилась. Даже в полумраке ночной улицы я увидел, как зарделись ее щеки.

— Пока нет, — девушка ответила быстро, почти не раздумывая. — Но сегодняшняя встреча ведь когда-нибудь закончится. Так вот, завтра или послезавтра, я хотела бы увидеться снова.

— А… понимаю, — протянул я задумчиво. — В этот раз я категорически запретил вам затрагивать тему гибели «Жокея».

— Не то!

— Что не то?

— Не знаю, но что-то тут не то. — Анна невидящим взглядом уставилась в темноту. — Да, я пришла за горячим, можно сказать сенсационным материалом, но почему именно к вам?

— Потому, что я звезда из последних новостей. На прошлой неделе моя физиономия не сходила с телеэкранов и газетных страниц.

— Это правда. В первый раз я вас увидела действительно по телевизору. Но пришла потому, что мне приказали.

— Ваш шеф?

— Нет.

— Кто же тогда?

Анна не ответила. Она прикусила свою хорошенькую пухленькую губку и о чем-то крепко задумалась. Я не стал ей мешать. Несколько минут в полном молчании мы брели по берегу канала. Ночь и вправду была хороша. Яркие звезды соперничали со светом уличных фонарей. Вернее, не соперничали, они дополняли друг друга, вместе превращая мрак в темное паспарту, на которое умелая рука наклеила великолепную серебристо-желтую акварель, написанную по мокрой бумаге.

— Алексей, я расскажу вам одну не совсем обычную историю, — наконец Анна решилась.

— Рассказывайте.

Я хотел сострить по поводу своей, недавно прорезавшейся страсти ко всему таинственному и сверхъестественному, но, взглянув в испытывающие карие глаза моей спутницы, вдруг передумал. Когда человек хочет излить душу, шуткам здесь не место. Чтобы как-то поддержать свою новую знакомую, я взял ее ладонь и положил себе под сгиб руки. Не умеют они тут в Европах ходить подруку, а зря. Чувствуя прикосновение дружественного человека, становишься более уверенным, понимаешь, что ты не одинок.

Должно быть, именно эти ощущения и передались Анне. Она заговорила очень быстро, как бы пытаясь поскорее разделаться с тяготившими ее сомнениями:

— У меня, как бы это вам сказать, проблема, что ли. Сложности. Я ведь неплохой журналист, чувствую, что неплохой, и материалы мои всегда хвалили. — Тут девушка запнулась. — Там… дома… в Эйндховене.

Я похлопал ее по руке, призывая успокоиться. Мол, понял я… в Эйндховене. Конечно, это не то, что тут, в столице.

— А здесь все не так, а здесь все по-другому. — Анна с благодарным кивком приняла мое сочувствие. — Не идут мои статьи в печать. Говорят, все мелко, не умело, провинциально. Уже и за штат редакции перевели, и зарплату перестали платить. Мне теперь хоть в канал, хоть на панель.

— Можно еще домой вернуться, — подсказал я.

— Самый страшный вариант, — Анна кисло улыбнулась. — Я ведь уезжала, громко хлопнув дверью, пообещав, что обо мне еще все услышат.

— Гордость это не всегда благо, — изрек я, глядя с высоты прожитых лет.

— А, может, я не все сделала? Может, рано еще отступать? Может, чтобы написать что-нибудь путное, следует сперва самой пройти через это? Испытать все на своей шкуре? — Анна метнула на меня взгляд затравленного, нуждающегося в помощи зверька.

— Так, и в какую глупость вы влипли, уважаемая леди? — я понял, к чему было все это пространное вступление.

— В Амстердаме лишь две темы, волнующие всех и каждого. Проституция и наркомания. Правда, есть еще политика, но это что-то безбожно далекое, отвлеченное и недоступное пониманию, словно репортаж о жизни насекомых. Не цепляет это людей.

Про политику я и впрямь пропустил мимо ушей. А вот что касаемо первых двух тем… Скорчив гримасу осуждения и придав своему голосу интонации разгневанного родителя, я поинтересовался:

— И какое из первых двух «замечательных» направлений вы, дорогуша, выбрали?

Анна опустила глаза и тихо произнесла:

— Пять дней назад в одном из муниципальных госпиталей я чуть не умерла от передозировки. Едва откачали.

Так… Ну, просто замечательно! И эта дура туда же! Не известно почему, признание Анны меня просто таки взбесило. Соплячка! Экспериментов ей захотелось!

— Давно? — прорычал я.

— Что давно? — Анна подняла на меня испуганные глаза.

— Давно ты на игле?