Лошадь пришлось пристрелить. В самом деле, рано или поздно это было неизбежно. Прошагать столько с истертыми в кровь копытами смог бы далеко не каждый жеребец…
Добавить в моё избранное
369 мин, 58 сек 6495
Билли Твинс плакал как маленький ребенок и держал юную пленницу Боли за руку.
Не надо… — очень серьезно и строго проговорила она. — Не надо, Билл. Ты уже не ребенок… Не нужно этих слез, мне сейчас куда хуже чем тебе, но я ведь не плачу… Мне так надоели слезы. От них никогда не бывает спокойней и лучше. Перестань, — она требовательно посмотрела на него, затем развернулась и пошла куда-то в сторону одного из деревьев. Твинс устыдился этого постыдного проявления чувств. Быстро проведя ладонью по лицу, он смахнул непрошеные слезы и вдохнул свежий, полный приятных запахов воздух полной грудью. «Ой-ей, братец! Так бездарно опозорится перед ребенком. Ты стал серьезно сдавать. Так мы с тобою долго не протянем» — язвил где-то очень, очень далеко и почти не слышно Уильям. Сейчас, здесь у него было власти над Биллом. Он шел за закованной в цепи девчонкой, куда-то вперед и с каждым новым шагом его старые раны будто зарастали, стягивались. Измученные нервы, которым нужно было все время быть прочнее стали, начали не спеша расслабляться.
Где мы, Анжелика? — спросил Твинс у девочки, вкладывая, как и при первой встрече, в свои слова как можно больше теплоты и уверенности.
НЕ здесь и НЕ сейчас. Это самое главное… Это все обман, пустышка. Пустышка может быть страшной, а может и красивой, но она все равно останется НЕ настоящей, — не оборачиваясь, отвечала ему девочка, плавно шагая по ковру опавшей листвы. Звон цепей периодически перебивался каким-то урчанием трубчатого механизма на ее голове, от которого Анжелика замирала и, чуть сгибаясь, начинала мелко дрожать. Билл был рад тому, что не видел в эти моменты ее лица.
А где ты ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС?
Ответь сначала где ты…
Я… Лежу на поляне, где-то посреди болот, далеко от Города. Вокруг меня еще очень много людей… Но они уже не смогут подняться… — Твинс вспомнил о бое, о Капитане Гудбое, о странном индейце и Шатерхенде и сильно пожалел, что ему придется рано или поздно уйти из этой сказки.
Да… — она также, не оборачиваясь кивнула. — Я вижу… Их убил ты. Это плохо. Но я, наверное, не могу тебя строго судить, я ведь и сама порою убиваю… — эти слова, произнесенные тихим детским голосом, ранили сердце Твинса, как осколок стекла. А еще он вспомнил историю десятилетнего снайпера Гудбоя… Ребенок-убийца, это даже страшнее чем ребенок, закованный в ржавые цепи.
Не думай сейчас об этом. Не нужно этого холода. Его и так всегда слишком много. Лучше смотри на меня, тебе это нравится — Анжелика обернулась к Биллу и попыталась улыбнуться еще раз. У нее не очень то получилось… — Я… Здесь и Сейчас, я в темном подвале. Не знаю где он. Не помню. Он похож на сырой, душный колодец. Там очень много ржавых труб и откуда-то постоянно капает вода. Там бегают крысы и какие-то сороконожки… Белые как гной черви с лапками… Здесь и Сейчас я не могу двигаться, потому что мои руки и ноги стянуты крепкими ремнями. Я привязана к койке уже… уже очень долго… Платье мое там почти истлело в прах… И никаких цепей, это все я уже выдумала сама, — девушка приподняла руки, указывая на постоянно лязгающие металлические кольца. — Я не люблю бывать Там, но я понимаю, что только то, что находится в этом проклятом подвале НАСТОЯЩЕЕ. А еще меня там иногда навещает Мать, — произнеся это слово самым бесцветным и лишенным эмоций голосом, Анжелика подошла к дуплу одного из огромных, необъятных дубов и вытащила оттуда кукольный домик. Затем принялась расставлять фигурки людей по комнатам.
Мать… Те странные люди, они тоже говорили что-то о Матери… Ты не знаешь связано ли как-то это все?
В этом мире вообще ВСЕ связанно… Но я не знаю ничего ни об ИХ Матери, ни о Кзулчибаре, которого ты так боишься… Если бы кто-то из них попал сюда, я может быть смогла бы ответить на твои вопросы. Но в этих кошмарах ты мой единственный гость.
Но ведь тебе в твоих снах бывает не только плохо, верно? И потом тебя защищает этот Голем… Почему бы тебе не уйти в них навсегда? — Билл подошел ближе и стал внимательно рассматривать игру девочки.
Сны всегда прекращаются… Рано или поздно… — глухо отвечала она, не отрывая рук от тряпичных кукол. — И потом, ты думаешь, что то что вокруг нас с тобой сейчас это счастье? Я бы предложила тебе оглядеться повнимательней… И даже, если то, что ты увидишь будет и вправду лучше Пламени или Тьмы, то это все равно ничего не меняет. — Она взглянула на него огромными, как у олененка, темными как беззвездное небо глазами. — Знаешь, я слышала, что даже грешникам в Геене огненной на Рождество Христово дают отдохнуть от мук. Так попросила у своего Сына Богоматерь, следуя зову человеческой Жалости. Но ее Сын согласился с ней, лишь из чувства божественной Справедливости. Грешникам надо иногда отдыхать от мучений, чтобы они не привыкли… Это истинно Божья жестокость…
«Я больше нигде не встречу таких мудрых детей… никогда… Господи, сколько же в ней юной Наивности и взрослого Понимания… Господи»…
Не надо… — очень серьезно и строго проговорила она. — Не надо, Билл. Ты уже не ребенок… Не нужно этих слез, мне сейчас куда хуже чем тебе, но я ведь не плачу… Мне так надоели слезы. От них никогда не бывает спокойней и лучше. Перестань, — она требовательно посмотрела на него, затем развернулась и пошла куда-то в сторону одного из деревьев. Твинс устыдился этого постыдного проявления чувств. Быстро проведя ладонью по лицу, он смахнул непрошеные слезы и вдохнул свежий, полный приятных запахов воздух полной грудью. «Ой-ей, братец! Так бездарно опозорится перед ребенком. Ты стал серьезно сдавать. Так мы с тобою долго не протянем» — язвил где-то очень, очень далеко и почти не слышно Уильям. Сейчас, здесь у него было власти над Биллом. Он шел за закованной в цепи девчонкой, куда-то вперед и с каждым новым шагом его старые раны будто зарастали, стягивались. Измученные нервы, которым нужно было все время быть прочнее стали, начали не спеша расслабляться.
Где мы, Анжелика? — спросил Твинс у девочки, вкладывая, как и при первой встрече, в свои слова как можно больше теплоты и уверенности.
НЕ здесь и НЕ сейчас. Это самое главное… Это все обман, пустышка. Пустышка может быть страшной, а может и красивой, но она все равно останется НЕ настоящей, — не оборачиваясь, отвечала ему девочка, плавно шагая по ковру опавшей листвы. Звон цепей периодически перебивался каким-то урчанием трубчатого механизма на ее голове, от которого Анжелика замирала и, чуть сгибаясь, начинала мелко дрожать. Билл был рад тому, что не видел в эти моменты ее лица.
А где ты ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС?
Ответь сначала где ты…
Я… Лежу на поляне, где-то посреди болот, далеко от Города. Вокруг меня еще очень много людей… Но они уже не смогут подняться… — Твинс вспомнил о бое, о Капитане Гудбое, о странном индейце и Шатерхенде и сильно пожалел, что ему придется рано или поздно уйти из этой сказки.
Да… — она также, не оборачиваясь кивнула. — Я вижу… Их убил ты. Это плохо. Но я, наверное, не могу тебя строго судить, я ведь и сама порою убиваю… — эти слова, произнесенные тихим детским голосом, ранили сердце Твинса, как осколок стекла. А еще он вспомнил историю десятилетнего снайпера Гудбоя… Ребенок-убийца, это даже страшнее чем ребенок, закованный в ржавые цепи.
Не думай сейчас об этом. Не нужно этого холода. Его и так всегда слишком много. Лучше смотри на меня, тебе это нравится — Анжелика обернулась к Биллу и попыталась улыбнуться еще раз. У нее не очень то получилось… — Я… Здесь и Сейчас, я в темном подвале. Не знаю где он. Не помню. Он похож на сырой, душный колодец. Там очень много ржавых труб и откуда-то постоянно капает вода. Там бегают крысы и какие-то сороконожки… Белые как гной черви с лапками… Здесь и Сейчас я не могу двигаться, потому что мои руки и ноги стянуты крепкими ремнями. Я привязана к койке уже… уже очень долго… Платье мое там почти истлело в прах… И никаких цепей, это все я уже выдумала сама, — девушка приподняла руки, указывая на постоянно лязгающие металлические кольца. — Я не люблю бывать Там, но я понимаю, что только то, что находится в этом проклятом подвале НАСТОЯЩЕЕ. А еще меня там иногда навещает Мать, — произнеся это слово самым бесцветным и лишенным эмоций голосом, Анжелика подошла к дуплу одного из огромных, необъятных дубов и вытащила оттуда кукольный домик. Затем принялась расставлять фигурки людей по комнатам.
Мать… Те странные люди, они тоже говорили что-то о Матери… Ты не знаешь связано ли как-то это все?
В этом мире вообще ВСЕ связанно… Но я не знаю ничего ни об ИХ Матери, ни о Кзулчибаре, которого ты так боишься… Если бы кто-то из них попал сюда, я может быть смогла бы ответить на твои вопросы. Но в этих кошмарах ты мой единственный гость.
Но ведь тебе в твоих снах бывает не только плохо, верно? И потом тебя защищает этот Голем… Почему бы тебе не уйти в них навсегда? — Билл подошел ближе и стал внимательно рассматривать игру девочки.
Сны всегда прекращаются… Рано или поздно… — глухо отвечала она, не отрывая рук от тряпичных кукол. — И потом, ты думаешь, что то что вокруг нас с тобой сейчас это счастье? Я бы предложила тебе оглядеться повнимательней… И даже, если то, что ты увидишь будет и вправду лучше Пламени или Тьмы, то это все равно ничего не меняет. — Она взглянула на него огромными, как у олененка, темными как беззвездное небо глазами. — Знаешь, я слышала, что даже грешникам в Геене огненной на Рождество Христово дают отдохнуть от мук. Так попросила у своего Сына Богоматерь, следуя зову человеческой Жалости. Но ее Сын согласился с ней, лишь из чувства божественной Справедливости. Грешникам надо иногда отдыхать от мучений, чтобы они не привыкли… Это истинно Божья жестокость…
«Я больше нигде не встречу таких мудрых детей… никогда… Господи, сколько же в ней юной Наивности и взрослого Понимания… Господи»…
Страница 43 из 96
