О приходе в этот мир Ефим известил округу истошным воплем, до икоты перепугавшем даже видавшую виды дебелую повитуху, аккурат в Петров день 1784 года от рождества Христова…
Добавить в моё избранное
333 мин, 48 сек 15125
Поеживаясь и растирая стынущие пальцы, Ефим бодро взбежал на эшафот, и принялся приплясывать вокруг центрального столба, пытаясь разогреть коченеющие в сапогах ноги.
«Эх, ядрена кочерыжка, нынче уж ни к чему, весна на носу, а к следующей зиме непременно валенки на кожаной подметке прикуплю. А то ж так и обезножить запросто можно», — загадал он, но тут тревожно ожил барабан, и отрывисто каркнул командующий караулом фельдфебель.
На крыльцо господского дома вальяжно ступил надворный советник, на этот раз в сопровождении старавшейся держаться за спиной, молчаливой тенью следовавший за ним супругой, прятавшей судорожно прижатые к груди руки в пушистой муфте и до самых глаз зарывшейся в воротник роскошной собольей шубы. Сам же Солодников, в отличие от бледно-серой, краше в гроб кладут, жены, возбужденно разрумянившийся, поблескивая в распахе груди крупным бриллиантом галстучной заколки, по-хозяйски крепко оперся о перила и капризно искривил губы в нетерпеливом ожидании.
С первым скрипом входной двери в дом начальника, Ефим перестал отбивать каблуками чечетку и вытянулся, ощущая, как внутри привычно начинает вибрировать туго натянутая струна. Несмотря на стужу и еще всего миг назад умиротворенно-благодушный настрой, его окатила обжигающая волна, осевшая ледяной испариной под маской, а пальцы затряслись мелкой противной дрожью. А когда, под набравший силу грохот барабана, отзывающийся тяжелыми болезненными толчками в голове, из тюремного флигеля, где дожидались своего часа смертники, появился грузный, тяжело переваливающийся с ноги на ногу поп, несущий перед собой потемневшее серебряное распятие, Ефим лишь неимоверным усилием воли сумел задавить нестерпимый порыв сорвать с себя окровавленный балахон и сбежать без оглядки, куда глядят глаза.
Тем временем, следом за тюремным священником, на радостно искрящийся под утренним солнцем снег, щурясь с потемок, выбрался и сам одетый лишь в ослепительно белое исподнее Картузов. Такой же, как и Ефим, сухой и жилистый, только почти на полторы головы выше, сгорбившись, он еле переставлял скованные ноги, подпихиваемый в спину прикладами нетерпеливых конвойных. А пока приговоренный, стараясь как можно дольше растянуть свой последний путь, плелся до эшафота, палач, чтобы самому до поры не свихнуться, то нервно теребил загодя подготовленный холщовый мешок, назначенный для головы смертника, то в который раз перепроверял надежность петли.
Перед ступеньками, ведущими на эшафот, смертник вдруг на миг застыл окаменевшим изваянием. Затем судорожно, по-птичьи обернулся, окинув двор взблескивающими от накативших слез, обезумившими глазами. Словно только-только ощутив нестерпимую для едва прикрытого тела стужу, вздрогнул, поле чего осенил себя размашистым крестным знамением, в пояс поклонился и тут ни с того, ни с сего по-бабьи визгливо взвыл:
— Да чего ж вы творите-то, люди божьи?! За какого-то выродка, жиденка пархатого живота лишаете?! Христом-Богом молю, одумайтесь, православные, пока не поздно, не берите греха смертного на душу!
Старший конвоя, опасаясь, как бы начальник тюрьмы не осерчал из-за нежданной дерзости приговоренного и не сорвал зло на карауле, заученным движением вбил приклад точно под ложечку разом сломавшемуся пополам, на полуслове поперхнувшемуся Картузову и уже вновь занес ружье для следующего удара, но тут его осадил поп.
Недовольно буркнув: «Охолонь, аспид», — он оттер плечом остервенившегося со страху солдата и, сунув тщетно пытающемуся вдохнуть осужденному под нос распятие для прощального поцелуя, скороговоркой пробормотал:
— Ныне отпускаю тебе, раб божий, все грехи вольные и невольные. Иди и предстань с очищенной душой пред отцом нашим небесным, — и, осенив его крестным знамением, добавил: — Аминь.
После этого, подчиняясь выразительному взгляду священника, конвойные подхватили под руки обмякшего смертника и поволокли вверх по ступенькам, где державшийся из последних сил палач, не меньше сомлевшего Картузова слабеющий в коленках, принял приговоренного в свои руки, отправив солдат вниз.
Натягивая мешок на голову несчастного, Ефим поразился поистине могильному холоду, даже на крепком морозе веющему от его окостеневшего, словно у мертвеца, тела. Пугливо вздрагивая от каждого прикосновения, Картузов, пока плотное полотно окончательно не залепило ему рот, безостановочно шептал непослушными посиневшими губами:
— Ты уж братец, заклинаю, не терзай попусту. Сделай так, чтоб уж одним разом, без мук лишних. Тебе ж потом, попомни мои слова, самому же зачтется…
Ефим, которому вновь нестерпимо резанули душу воспоминания о собственной казни, как ни пытался, так и не смог пропустить отчаянную мольбу мимо ушей и с особым тщанием пристроил петлю на шее несчастного. Узел он особо хитрым образом, раскрытым еще в камере смертников всезнающим раскольником, поместил так, чтобы веревка даже при незначительном рывке сразу же ломала хребет, избавляя повешенного от мук удушья.
«Эх, ядрена кочерыжка, нынче уж ни к чему, весна на носу, а к следующей зиме непременно валенки на кожаной подметке прикуплю. А то ж так и обезножить запросто можно», — загадал он, но тут тревожно ожил барабан, и отрывисто каркнул командующий караулом фельдфебель.
На крыльцо господского дома вальяжно ступил надворный советник, на этот раз в сопровождении старавшейся держаться за спиной, молчаливой тенью следовавший за ним супругой, прятавшей судорожно прижатые к груди руки в пушистой муфте и до самых глаз зарывшейся в воротник роскошной собольей шубы. Сам же Солодников, в отличие от бледно-серой, краше в гроб кладут, жены, возбужденно разрумянившийся, поблескивая в распахе груди крупным бриллиантом галстучной заколки, по-хозяйски крепко оперся о перила и капризно искривил губы в нетерпеливом ожидании.
С первым скрипом входной двери в дом начальника, Ефим перестал отбивать каблуками чечетку и вытянулся, ощущая, как внутри привычно начинает вибрировать туго натянутая струна. Несмотря на стужу и еще всего миг назад умиротворенно-благодушный настрой, его окатила обжигающая волна, осевшая ледяной испариной под маской, а пальцы затряслись мелкой противной дрожью. А когда, под набравший силу грохот барабана, отзывающийся тяжелыми болезненными толчками в голове, из тюремного флигеля, где дожидались своего часа смертники, появился грузный, тяжело переваливающийся с ноги на ногу поп, несущий перед собой потемневшее серебряное распятие, Ефим лишь неимоверным усилием воли сумел задавить нестерпимый порыв сорвать с себя окровавленный балахон и сбежать без оглядки, куда глядят глаза.
Тем временем, следом за тюремным священником, на радостно искрящийся под утренним солнцем снег, щурясь с потемок, выбрался и сам одетый лишь в ослепительно белое исподнее Картузов. Такой же, как и Ефим, сухой и жилистый, только почти на полторы головы выше, сгорбившись, он еле переставлял скованные ноги, подпихиваемый в спину прикладами нетерпеливых конвойных. А пока приговоренный, стараясь как можно дольше растянуть свой последний путь, плелся до эшафота, палач, чтобы самому до поры не свихнуться, то нервно теребил загодя подготовленный холщовый мешок, назначенный для головы смертника, то в который раз перепроверял надежность петли.
Перед ступеньками, ведущими на эшафот, смертник вдруг на миг застыл окаменевшим изваянием. Затем судорожно, по-птичьи обернулся, окинув двор взблескивающими от накативших слез, обезумившими глазами. Словно только-только ощутив нестерпимую для едва прикрытого тела стужу, вздрогнул, поле чего осенил себя размашистым крестным знамением, в пояс поклонился и тут ни с того, ни с сего по-бабьи визгливо взвыл:
— Да чего ж вы творите-то, люди божьи?! За какого-то выродка, жиденка пархатого живота лишаете?! Христом-Богом молю, одумайтесь, православные, пока не поздно, не берите греха смертного на душу!
Старший конвоя, опасаясь, как бы начальник тюрьмы не осерчал из-за нежданной дерзости приговоренного и не сорвал зло на карауле, заученным движением вбил приклад точно под ложечку разом сломавшемуся пополам, на полуслове поперхнувшемуся Картузову и уже вновь занес ружье для следующего удара, но тут его осадил поп.
Недовольно буркнув: «Охолонь, аспид», — он оттер плечом остервенившегося со страху солдата и, сунув тщетно пытающемуся вдохнуть осужденному под нос распятие для прощального поцелуя, скороговоркой пробормотал:
— Ныне отпускаю тебе, раб божий, все грехи вольные и невольные. Иди и предстань с очищенной душой пред отцом нашим небесным, — и, осенив его крестным знамением, добавил: — Аминь.
После этого, подчиняясь выразительному взгляду священника, конвойные подхватили под руки обмякшего смертника и поволокли вверх по ступенькам, где державшийся из последних сил палач, не меньше сомлевшего Картузова слабеющий в коленках, принял приговоренного в свои руки, отправив солдат вниз.
Натягивая мешок на голову несчастного, Ефим поразился поистине могильному холоду, даже на крепком морозе веющему от его окостеневшего, словно у мертвеца, тела. Пугливо вздрагивая от каждого прикосновения, Картузов, пока плотное полотно окончательно не залепило ему рот, безостановочно шептал непослушными посиневшими губами:
— Ты уж братец, заклинаю, не терзай попусту. Сделай так, чтоб уж одним разом, без мук лишних. Тебе ж потом, попомни мои слова, самому же зачтется…
Ефим, которому вновь нестерпимо резанули душу воспоминания о собственной казни, как ни пытался, так и не смог пропустить отчаянную мольбу мимо ушей и с особым тщанием пристроил петлю на шее несчастного. Узел он особо хитрым образом, раскрытым еще в камере смертников всезнающим раскольником, поместил так, чтобы веревка даже при незначительном рывке сразу же ломала хребет, избавляя повешенного от мук удушья.
Страница 52 из 98
