Антропофаг

«Эхма, знать приказали живьем не брать», — пронеслось в голове у бывшего уже палача, в одно роковое мгновение превратившегося в бесправного беглеца, теперь не имеющего даже малейшего шанса даже на суд, пусть неправый и скорый, когда вокруг него, со смачным чмоканьем вспарывая подстилку из перепрелой листвы, густо зашлепали пули. Ефим, несмотря на всю отчаянность положения, может быть, и не рискнул бы прыгать, почти наверняка обрекая себя на верную смерть, но одна из жужжащих вкруг него свинцовых пчел, пребольно куснув в левый бок, как невесомую пушинку смела его вниз.

Еще в полной мере не ощутив боли от ранения, Ефим попытался удержаться, вцепившись в оплетшие край обрыва корни, однако слабые плети с обреченным хрустом обломились. Тем не менее, даже этот краткий миг, когда тело повисло над бездной, позволил ему собраться и не покатиться кубарем, а съехать на спине по крутому песчаному откосу до узенькой, замусоренной плавником, пологой полоски суши. Все еще находясь в горячке падения, беглец успел остановиться в считанных вершках от уреза воды. Встряхнув головой, он, не долго думая, подхватил вынесенный ледоходом на береговой песок ствол молоденькой елки с коротко обломанными ветвями, очень кстати подвернувшийся под руку и, используя его как акробатический шестик, очертя голову бросился через реку, словно заяц, скача по скользким, так и норовящим вывернуться из-под ног льдинам.

По приказу командующего погоней фельдфебеля, выстроившиеся по краю обрыва солдаты открыли беглый огонь по мечущейся посреди реки темной фигуре. Но Бог ли, дьявол ли был на стороне беглого, однако он, на изумление преследователей доскакал по стремительно несущимся ледяным громадам до пологого дальнего берега. Не далее, чем в пяти шагах от земли, Ефим, которого все же достала еще одна пуля, ухнул в обжигающе стылую воду, на последнем издыхании выбираясь из реки. Упав на колени и кропя светлый песок алыми каплями, он, не мешкая ни мгновенья, пробежав плес на карачках, укрылся в густом еловом подлеске.

Видавший виды унтер, из-под козырька ладони напряженно следивший за отчаянным беглецом с откровенной досадой крякнул, когда тот окончательно потерялся из вида. Затем, огладил пальцем пышные седые усы, прищурился на безбрежное море тайги за рекой и решительно заключил: «Все одно не жилец». После чего, повинуясь его указанию, солдаты закинули ружья за спину, взяли на шлейки нетерпеливо поскуливающих собак, и несолоно нахлебавшись, нестройно потянулись обратно в острожную кордегардию…

Тем же хмурым апрельским днем, когда в таежной глуши беглый каторжник чудом ускользнул от погони, ближе к четырем часам пополудни в столице Империи к парадному подъезду обер-полицмейстерского дома по Большой Морской 22 подкатил наемный экипаж, из которого легко выпрыгнул провинциально одетый, лет двадцати двух возрастом, молодой человек. Пока тяжко пыхтящий возница выгружал неподъемный кофр с любопытством озирающегося приезжего, по ступенькам крыльца степенно спустился важный, генеральской выправки лакей, с твердым намерением отправить восвояси незваного посетителя. Однако скоро выяснилось, что прибывшего ждали, и дворня, приняв его залитую дорожной грязью накидку, проводила прямиком в гостиную.

Столичный обер-полицмейстер, пятидесятивосьмилетний генерал-лейтенант Иван Васильевич Гладков, облаченный не в мундир, как водится, а на сей раз по-домашнему, в ярком атласном халате, накинутом поверх партикулярного сюртука, лично встретил гостя, по-родственному с ним облобызавшись. Молодой человек оказался Петром Ильич Сошальским — сыном предводителя уездного дворянства Саратовской губернии, приходившегося Гладкову, уроженцу той же местности, дальней родней.

Накануне Рождества Христова Иван Васильевич получил письмо от отца юноши с нижайшей просьбой по весне принять и устроить его в Петербурге с целью дальнейшего обучения в университете по юридической части. Родитель, весьма успешный и состоятельный помещик, обязывался выделять на содержание и обучение отпрыска кругленькую сумму, а от Гладкова требовалось лишь оказать ему нужную протекцию и присмотреть за ним на первых порах, дабы столичные соблазны вдруг не вскружили голову юному провинциалу.

Обер-полицмейстер, будучи, по сути, своей армейской косточкой и дослужившийся до генеральского звания не на штабном паркете, а на поле брани, никогда не отказывал в покровительстве способным юнцам, требуя от них, однако впоследствии полной самоотверженности по отношению к избранному делу. Вот и на этот раз, предметно опросив за обедом будущего протеже, который, ничуть не стесняясь новой обстановки, бойко рассуждал о римском праве, православии, крестьянском вопросе и патриотизме, Иван Васильевич отхлебнув горячего кофе, подлитого в чашку тонкого расписного фарфора по-военному вышколенным официантом и окутавшись облаком дыма ароматного дыма дорогой английской сигары, благодушно заметил:

— Вот вы, милостивый государь, Петр Васильевич, замечательно продекламировали о преданности Государю нашему Императору, а также отчизне.