Исчадие

Она глядела в зеркало. И видела там знакомое, родное лицо. Но не свое. Она видела в зеркале сына. Своего мертвого сына. Он смотрел прямо на нее.

Лена подспудно понимала, что в зеркале она могла видеть только себя. Другого просто не могло быть. Это нарушало все законы. Это ломало все ее представления о существующем мире. Но этот мир уже рухнул. Его уже не было. А в этом другом мире из зеркала на нее смотрел мертвый мальчик.

Лена замерла. Нет, она не испугалась. Наоборот, даже успокоилась и обрадовалась. Ведь сын, Витюша, ее родная кровинушка, был в зеркале, был живой. Значит он и на самом деле живой. Он не умер. И это не её сыночка похоронили на кладбище. Вот же он, здесь, а не в могиле. Значит, всего, что происходило раньше, просто не было. Сейчас все плохое закончится, и Лена снова будет рядом с сыном. Она даже немного улыбнулась и подалась вперед, к сыну.

И тут Лена рассмотрела его глаза. И поняла, что глаз как таковых и не было. Были брови, веки, ресницы. А глаз не было. Не было глазного яблока, не было зрачков. Не было глаз! В глазницах было пустота. И в этой пустоте ничего не отражалось. Ощущение было, как будто смотришь в черный, бездонный, холодный колодец. Смотришь ярким солнечным днем. А в колодце ничего не видно. Вообще ничего. Не видно дна и вообще непонятно, что там внизу, внутри.

Лена смотрела и не могла оторвать взгляд от этих… этих пустых глазниц. И это продолжалось довольно долго, целую вечность. А может быть и нет. Может, все происходило быстро. Она уже ничего не понимала.

Вдруг сын начал что-то говорить. Он открывал рот, и медленно что-то произносил. Но Лена ничего не слышала. Она только видела, как открывается рот мальчика. Она видела, как губы раздвигаются и как меняют свое положение. Но голоса не было слышно, никакого звука не было. Стояла мертвая тишина.

А сын все продолжал и продолжал говорить. Говорить медленно, четко проговаривая все слова. Очертания его рта изменялись на каждом произносимом им звуке. Так обычно говорят через стекло, когда знают, что их не услышат, но пытаются, чтобы их поняли, поняли по губам.

Лена стала внимательно смотреть на рот мальчика, пытаясь понять, что же он хочет сказать. Сначала она сообразила, что он проговаривает одну и ту же фразу. Раз за разом говоря одно и тоже. Потом она начала понимать отдельные звуки и слога. И они начали складываться в слова. А слова сложились в предложение.

Мертвый мальчик говорил мертвыми губами. Он спрашивал: «Мама, зачем ты убила меня?». И затем снова и снова повторял эту фразу.

Как завороженная глядя на рот сына, Лена тоже раз за разом проговаривала этот вопрос. Проговаривала и не могла остановиться. Да и не хотела останавливаться.

Сколько она стояла в ванной комнате, Лена уже не понимала. Это длилось всегда, длилось всю ее жизнь. Она просто стояла, смотрела на лицо сына, следила за движением его губ и повторяла его вопрос. Она старалась говорить вместе с ним. Старалась говорить синхронно. Не понимая, почему и зачем нужно говорить одновременно с сыном, она все же очень старалась это сделать. И хотя Лена говорила тихо-тихо, почти неслышно, ей казалось, что она кричит. И с каждым разом ее крик становился все громче и громче. Постепенно крик перешел в рев, как будто это орал дикий зверь. Так кричит животное, только что пойманное и запертое в клетке. Кричит от ужаса, от безысходности, от злобы. Истошный крик метался по тесному пространству, он как будто материализовался, стал живым, приобрел плоть. Крик бил Лену как плеткой по лицу, по телу. Ее даже шатало от этих невидимых ударов. Она вся напряглась и схватилась за край раковины, чтобы не упасть.

Внезапно, когда у Лены уже не оставалось сил, для того, чтобы удержаться на ногах, когда она почти падала на пол, все прекратилось. Изображение сына в зеркале пропало. Наступила мертвая тишина. Вязкая, как мокрая глина.

Лена, обессилев, присела на крышку унитаза. Она ни о чем не думала. Не радовалась, что все закончилось. Не огорчалась, что сын исчез из зеркала. Она не размышляла о том, что же это было. В голове была пустота.

Посидев некоторое время и отдохнув, Лена встала. Она с опаской посмотрела в зеркало, но увидела в нем только свое отражение. Еще раз ополоснув лицо холодной водой, Лена вытерлась полотенцем, повесила его не вешалку и, уже не заглядывая в зеркало, вышла из ванной и вернулась в комнату.

В квартире стояла тишина. Муж и дочь мирно спали на своих местах. Горел торшер. Почему никто не проснулся от ее криков — было не понятно. А может быть, она и не кричала вовсе? Лена подошла к дивану и присела на его край. Ей надо было отдохнуть. Она обессилела от только что пережитого напряжения. Ноги были как ватные, руки дрожали, во всем теле ощущалась разбитость.

Она сидела на диване, смотрела невидящими глазами в одну точку и постепенно приходила в себя.