Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8118
Это была чистейшая, нетронутая, девственная пластмассовая канистра с машинным маслом, которая ехала на тележке с крошечными синими колёсиками из дешёвой пластмассы, направляясь, похоже, к скверику, где стоял памятник собакам — жертвам экспериментов академика Павлова.
Эразм схватил её обоими лапами и столкнул на асфальт. Канистра послушно съехала, а тележка как ни в чём не бывало покатила дальше, намного быстрее, чем прежде. Едва ли она заметила на пропажу.
«Ну и до свидания», — подумал Эразм, волоча канистру зубами. А всё-таки, колёсики бы ей не помешали.
Колёсики к канистре — это как раз то, что нужно.
По весне пришли дожди. С неба падала ржавчина.
Посередине белоснежной ночи Эразм проснулся и выглянул из форточки, которая когда-то вела в бензобак. Будённый Двадцать Шестой стоял во дворе и смотрел вверх.
Ночное небо горело бесконечно белым прожектором, все стены стали низкими и призрачно-серыми, далёкие ржавые тучи ползли и дрожали, словно кофейные разводы на белом столике, — и чернел угрюмым прямоугольником плечистый двухметровый Будённый. Его глаза превратились в едва заметные угольки, а рот был распахнут и с регулярным рёвом выезжали из дёсен отточенные титановые пластины.
Будённый Двадцать Шестой показывал зубы.
В один из дней на горизонте загрохотало. Сперва казалось, что это очередной Поезд — они любили появляться по чётным числом, но прошёл день, ночь, потом ещё день, а грохот не утихал.
Эразм отправился на разведку, но разнюхать подробностей не удалось. Грохотало за Расколом, где-то в частном секторе, и даже с Банка нельзя было ничего разглядеть.
На обратном пути Эразм сделал крюк через Площадь. Там всё было как обычно, если не считать крошечного пятнышка над жёлтыми колоннами Мэрии — хорёк невольно задержал на нём взгляд и чем больше разглядывал, чем больше оно ему не нравилось. Даже цвет был какой-то неприятный, не конкретный, а словно переливающийся из одной неопределённости в другую.
Стена щербатая, словно под заказ, однако добраться до флагштока оказалось совсем непросто. Серебристая трубка так и дребезжала под лапками — спасибо, хоть скобы держались.
Непонятное пятнышко оказалась крохотным лоскутком ткани, плотным и влажным, словно нераскрывшийся бутон. Пока можно было разглядеть только пунцовый фон, непонятный золотистый контур в середине и мягкий жёлтенький пушок по краям.
Узнав об этом, Будённый покачал головой и моргнул рубиновыми глазами.
— Через дня четыре он раскроется как полноценный флаг. С гербом и бахромой.
— А потом?
— Придёт тот, чей герб будет на флаге, и попытается занять город. Ты что-то хочешь спросить?
— А как они его… ну, вырастили?
— А как выращивают Яйца Зябликов? Их никто не выращивает. Они сами растут.
— И что, пока оно не вырастет, мы так и не узнаем…
— Это Айрон, — Будённый развернулся к своему бункеру, прогрохотал по ступенькам и зашагал где-то в глубинах, которые Эразм так и не рискнул залезть.
— Как ты узнал?
Ответа не было.
На серой стене бункера, достаточно высоко, чтобы было видно с улицы, висит пятнистая от ржавчины табличка. Чёрными буквами по белой краске, на диво чётко и тщательно: «БУДЁННОГО 26». Случалось, Эразм задумывался — который из Буденных первичней и существуют ли Будённые Двадцать Четвёртый, Двадцать Восьмой или Восемьсот Девяносто Пятый?
Сегодня думать было некогда — Буденный собирался на битву. Из подвалов поднялся рогатый боевой конь АГР7 вер. Б, отлитый, казалось, из цельного чугуна; седло его топорщилось пулемётами, а с правой стороны подмигивал ацетиленовый крис, вскрывавший железобетон, словно булочку. Эразм еле-еле успел закончить с машиной и всё утро носился с маслёнкой, смазывая всё, что могло сказаться на мобильности.
— Спасибо тебе, — наконец, сказал Будённый, — Сейчас мой долг — отблагодарить тебя и, к величайшему счастью моему, я знаю, чего ты хочешь больше всего на свете. Я скажу, откуда я узнал про Айрона.
Эразм так и замер с полуоткрытым ртом. Железобетонная проницательность Двадцать Шестого и вправду могла раздавить.
Далеко-далеко — на мосту? наверное… — загрохотало и заревело в двести тысяч раз громче, чем прежде. Задрожал асфальт, затрепетали стены, задребезжала вывеска…
Будённый дождался, когда стихнет, и сказал всего одно слово:
— Радиолокация.
Всхлипнули и распахнулись ворота. Будённый выступил на мостовую, свернул, и двинулся навстречу грохоту. Много позже, когда одинокий всадник уже почти растворился в сером желобе улицы, вокруг него замелькали, стягиваясь, мутные тёмные пятна.
Это были Тени. В той битве они сражались на его стороне.
Грохот, грохот, грохот. Жаркий и фыркающий грохот взрывов, сухой и удушливый разрушений, железное «га-га-га» световых пулемётов и ещё десять тысяч иных грохотов: плачущих, стонущих, отчаянных, бессмысленных, глупых, вездесущих, звенящих и несуществующих.
Эразм схватил её обоими лапами и столкнул на асфальт. Канистра послушно съехала, а тележка как ни в чём не бывало покатила дальше, намного быстрее, чем прежде. Едва ли она заметила на пропажу.
«Ну и до свидания», — подумал Эразм, волоча канистру зубами. А всё-таки, колёсики бы ей не помешали.
Колёсики к канистре — это как раз то, что нужно.
По весне пришли дожди. С неба падала ржавчина.
Посередине белоснежной ночи Эразм проснулся и выглянул из форточки, которая когда-то вела в бензобак. Будённый Двадцать Шестой стоял во дворе и смотрел вверх.
Ночное небо горело бесконечно белым прожектором, все стены стали низкими и призрачно-серыми, далёкие ржавые тучи ползли и дрожали, словно кофейные разводы на белом столике, — и чернел угрюмым прямоугольником плечистый двухметровый Будённый. Его глаза превратились в едва заметные угольки, а рот был распахнут и с регулярным рёвом выезжали из дёсен отточенные титановые пластины.
Будённый Двадцать Шестой показывал зубы.
В один из дней на горизонте загрохотало. Сперва казалось, что это очередной Поезд — они любили появляться по чётным числом, но прошёл день, ночь, потом ещё день, а грохот не утихал.
Эразм отправился на разведку, но разнюхать подробностей не удалось. Грохотало за Расколом, где-то в частном секторе, и даже с Банка нельзя было ничего разглядеть.
На обратном пути Эразм сделал крюк через Площадь. Там всё было как обычно, если не считать крошечного пятнышка над жёлтыми колоннами Мэрии — хорёк невольно задержал на нём взгляд и чем больше разглядывал, чем больше оно ему не нравилось. Даже цвет был какой-то неприятный, не конкретный, а словно переливающийся из одной неопределённости в другую.
Стена щербатая, словно под заказ, однако добраться до флагштока оказалось совсем непросто. Серебристая трубка так и дребезжала под лапками — спасибо, хоть скобы держались.
Непонятное пятнышко оказалась крохотным лоскутком ткани, плотным и влажным, словно нераскрывшийся бутон. Пока можно было разглядеть только пунцовый фон, непонятный золотистый контур в середине и мягкий жёлтенький пушок по краям.
Узнав об этом, Будённый покачал головой и моргнул рубиновыми глазами.
— Через дня четыре он раскроется как полноценный флаг. С гербом и бахромой.
— А потом?
— Придёт тот, чей герб будет на флаге, и попытается занять город. Ты что-то хочешь спросить?
— А как они его… ну, вырастили?
— А как выращивают Яйца Зябликов? Их никто не выращивает. Они сами растут.
— И что, пока оно не вырастет, мы так и не узнаем…
— Это Айрон, — Будённый развернулся к своему бункеру, прогрохотал по ступенькам и зашагал где-то в глубинах, которые Эразм так и не рискнул залезть.
— Как ты узнал?
Ответа не было.
На серой стене бункера, достаточно высоко, чтобы было видно с улицы, висит пятнистая от ржавчины табличка. Чёрными буквами по белой краске, на диво чётко и тщательно: «БУДЁННОГО 26». Случалось, Эразм задумывался — который из Буденных первичней и существуют ли Будённые Двадцать Четвёртый, Двадцать Восьмой или Восемьсот Девяносто Пятый?
Сегодня думать было некогда — Буденный собирался на битву. Из подвалов поднялся рогатый боевой конь АГР7 вер. Б, отлитый, казалось, из цельного чугуна; седло его топорщилось пулемётами, а с правой стороны подмигивал ацетиленовый крис, вскрывавший железобетон, словно булочку. Эразм еле-еле успел закончить с машиной и всё утро носился с маслёнкой, смазывая всё, что могло сказаться на мобильности.
— Спасибо тебе, — наконец, сказал Будённый, — Сейчас мой долг — отблагодарить тебя и, к величайшему счастью моему, я знаю, чего ты хочешь больше всего на свете. Я скажу, откуда я узнал про Айрона.
Эразм так и замер с полуоткрытым ртом. Железобетонная проницательность Двадцать Шестого и вправду могла раздавить.
Далеко-далеко — на мосту? наверное… — загрохотало и заревело в двести тысяч раз громче, чем прежде. Задрожал асфальт, затрепетали стены, задребезжала вывеска…
Будённый дождался, когда стихнет, и сказал всего одно слово:
— Радиолокация.
Всхлипнули и распахнулись ворота. Будённый выступил на мостовую, свернул, и двинулся навстречу грохоту. Много позже, когда одинокий всадник уже почти растворился в сером желобе улицы, вокруг него замелькали, стягиваясь, мутные тёмные пятна.
Это были Тени. В той битве они сражались на его стороне.
Грохот, грохот, грохот. Жаркий и фыркающий грохот взрывов, сухой и удушливый разрушений, железное «га-га-га» световых пулемётов и ещё десять тысяч иных грохотов: плачущих, стонущих, отчаянных, бессмысленных, глупых, вездесущих, звенящих и несуществующих.
Страница 12 из 93
