Матушке-Луне — Посвящение...
Добавить в моё избранное
338 мин, 32 сек 8142
Я боялся Ледяных Собак, до трепета в кишках, до тошноты, до паники! Я боялся этих чудовищный тварей, которые беспощадней и неотвратимей любого возмездия, Ледяных Собак, которым не нужно следов, Ледяных Собак, которые приходят за каждым, рискнувшим черпать из другого мира вне зависимости от того, принесло ли это ему вред или пользу.
Потому что после всего, что было, я твёрдо знал — они есть. И ещё я знал. что никогда не смогу их постичь. Не давно человеку понять, кто они, откуда и что ими движет. А договариваться с ними — пробуй договориться с луной, зарёй или эпидемией. Ты можешь прославлять, проклинать, замалчивать… Но ведь слова для людей, а Ледяные Собаки — кто угодно, что угодно, но НЕ ЛЮДИ.
— Такая история, — старик встал и посмотрел наружу. Дождь уже стих, на древней кладке сверкали капли, а далеко-далеко, за крошечным холмиком, горела радуга. И какой-то упорный серый лишайник, очень старый и измочаленный, облепился вокруг чаши — он был здесь, конечно, с самого начала, но только сейчас его можно было как следует разглядеть.
Смотритель обернулся и увидел, что мешок высокой лежит на земле, а она сама вместе с той, что поменьше, стоят возле домика. В руках у них… что за штуки такие? Старик прищурился, но так их не смог их узнать. Хитрые механизмы, похожие на короткие дубинки с боковыми ручками, почему-то на коротком ремне через плечо и вдобавок полые — он явственно видел дырку в самом конце. Что же это такое? И держат они их как-то странно — один конец к себе, другой, дырявый, к нему, словно указкой тычут.
Магия?
— Мы приносим извинения, но обед был отвратителен, — говорит младшая. Голос у неё густой и свободный, она вполне может петь, — А история — прекрасная. Мы и вправду узнали много нового. Теперь — всё.
Вспышка, треск, вонь, и в тот же миг раскалённая плеть разрезает его пополам. Он успевает заметить, как летят осколки чёрной кладки, как опрокидывается мир, почувствовать кровь, брызнувшую во все стороны — и вот уже лежит в траве, тихий и маленький, а слабый ветерок треплет его седые волосы.
Высокая зашла в каморку и вынесла сундук; младшая тем временем складывала механизмы в мешок. С двух сторон сундучка были приделаны ручки; они ухватили его и потащили обратно. Туда, откуда пришли.
Больше их никто и никогда не видел.
Великая Ночная Мотыга
Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.
Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.
Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично. Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.
Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.
Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.
Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.
Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.
Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги.
Потому что после всего, что было, я твёрдо знал — они есть. И ещё я знал. что никогда не смогу их постичь. Не давно человеку понять, кто они, откуда и что ими движет. А договариваться с ними — пробуй договориться с луной, зарёй или эпидемией. Ты можешь прославлять, проклинать, замалчивать… Но ведь слова для людей, а Ледяные Собаки — кто угодно, что угодно, но НЕ ЛЮДИ.
— Такая история, — старик встал и посмотрел наружу. Дождь уже стих, на древней кладке сверкали капли, а далеко-далеко, за крошечным холмиком, горела радуга. И какой-то упорный серый лишайник, очень старый и измочаленный, облепился вокруг чаши — он был здесь, конечно, с самого начала, но только сейчас его можно было как следует разглядеть.
Смотритель обернулся и увидел, что мешок высокой лежит на земле, а она сама вместе с той, что поменьше, стоят возле домика. В руках у них… что за штуки такие? Старик прищурился, но так их не смог их узнать. Хитрые механизмы, похожие на короткие дубинки с боковыми ручками, почему-то на коротком ремне через плечо и вдобавок полые — он явственно видел дырку в самом конце. Что же это такое? И держат они их как-то странно — один конец к себе, другой, дырявый, к нему, словно указкой тычут.
Магия?
— Мы приносим извинения, но обед был отвратителен, — говорит младшая. Голос у неё густой и свободный, она вполне может петь, — А история — прекрасная. Мы и вправду узнали много нового. Теперь — всё.
Вспышка, треск, вонь, и в тот же миг раскалённая плеть разрезает его пополам. Он успевает заметить, как летят осколки чёрной кладки, как опрокидывается мир, почувствовать кровь, брызнувшую во все стороны — и вот уже лежит в траве, тихий и маленький, а слабый ветерок треплет его седые волосы.
Высокая зашла в каморку и вынесла сундук; младшая тем временем складывала механизмы в мешок. С двух сторон сундучка были приделаны ручки; они ухватили его и потащили обратно. Туда, откуда пришли.
Больше их никто и никогда не видел.
Великая Ночная Мотыга
Где-то лет с семи не выходил я из дома, но в мире что-то всё-таки понимаю и потому говорю: ни в коем случае нельзя сочинять песню заранее. Если сначала ты во всех подробностях сочиняешь, о чём она будет, а потом придумываешь слова, — песни ну совсем не получится. Будут слова, может быть музыка, но песни не появиться и, скорее всего, ты бросишь её на втором же куплете. Получится так, что ты её уже сделал, прослушал в своих мыслях и даже оценил, а по второму разу сочинять не интересно.
Потому мне так сложно писать про себя. Я уже слышал песню свой жизни и сейчас, переслушивая, понимаю, что песня получилась плохая. Песни бывают свадебные, горестные, для танца и магические, а ещё неуместные. Моя будет неуместной в каждом из четырёх случаев.
Не помню, почему я начал задумываться об искусстве композиции (матушка говорила, что ещё с трёх лет я не раз принимался колотить по чугунным горшкам, заполняя весь дом задумчивым гулом и грохотом), но почему перестал выходить из дому, помню отлично. Однажды отец увидел меня возле небольшого навеса на дальнем краю огорода, где лежали лопаты и мотыги. Я был на верхушке этого штабеля, а что делал, не помню. Может, мочился, может, просто опасно сидел.
Отец снял меня на землю, взял за руку и всю обратную дорогу объяснял, как опасен тот навес. Ещё с прошлой осени (для меня это было всё равно, что времена Великого Удонга) под ним поселился ядовитый змей-снаонсаонг. Звали его Дайк-Ши, это значит: Великая Ночная Мотыга.
Я сразу понял, что это правда, ведь место возле навеса — нехорошее. Из-под кровли веет сыростью, земля бедная, засыпанная золой, и даже когда солнце высоко, там держится неприятная прохлада. Не мудрено, что страшный Дайк-Ши избрал Навес своим пристанищем.
Возле порога нас дожидалась соседская девушка, Сисоват, — она зашла по какому-то делу. Я спросил про Дайк-Ши и она сказала, что это правда. Она и сама, когда ходила за водой, видела Дайк-Ши три раза.
Ночью мне снилось, что детёныши Дайк-Ши — дождевые черви — вьются в жёлтой пыли возле нашего порога и оставляют за собой длинные ядовитые нити, тонкие, как усики спелого риса. Я их тронул, и они прилипли.
Потом мы вместе с матерью ели из большой деревянной миски арековые орешки. Я не вымыл рук и ядовитые лохмотья падали в еду, но я не обращал внимания и только смеялся. Внезапно мать опрокинула в рот очередную горсть, закашляла и повалилась навзничь. Лицо её посинело от яда, как синеет откормившийся бобовый червь, а руки скривились и превратились в чёрные крючки, похожие на корни коряги.
Страница 36 из 93
