Хозяин Большого Каштана

Иногда в самый разгар любовной игры он слышал шум дождя и пытался попадать под его ритм, пока наконец не обнаружил, что Янтарь следовала тому же ритму с самого начала. Потом он научился и ритму тишины, этой особенной медлительности послеполуденных часов — в их тёплой и тягучей патоке можно разговаривать, только не сообщая друг другу ничего нового. Временем страсти был вечер, когда закатное небо оставляло только соблазнительные округлые контуры, а время невинности приходилось наутро, когда телесный голод просит лёгкого завтрака. Потом вдруг падало время дождей, по закоулкам бродили голодные ветры и низкорослые хижинки трепетали, озябнув; он сидели возле очага, накрывшись одним одеялом и он чувствовал её тёплое раздетое тело, даже не касаясь его руками. Иногда она перебирала ему волосы, а он смотрел её в глаза и думал, что в этой скачке дней и ночей ни у него, ни у неё даже волосы не отрастают — и это сейчас, когда стало уже совсем холодно, и он переделал одеяло в занавеску и накрыл какой-то тканью все стены, чтобы не уходило тепло, а найденную возле давнишней кузницы трубу приспособил под дымоход. Оказалось, что хижина великолепно ориентирована — даже в самые холодные дни она прогревалась так, что можно было спать без одеяла и видеть отблеск огня на себе и на ней.

Сколько было таких сезонов, он не помнил, как не помнил, какие из них ему только приснились.

V

Как-то раз, в один из мелких дождливых дней, когда Янтарь в очередной раз исчезла, он прибирался в комнате и наткнулся на прислонённый к стене свиток туго скрученной бумаги. Сперва Таллукер его просто не узнал, потом по голове пронеслась тень слабого-слабого воспоминания о сундучке и экзамене. Скорее по привычке он развернул свиток и увидел, что наружный лист пожелтел, а всё, что было внутри, сгнило и расползлось на кусочки. Неизвестно, сколько простоял он, прислонённым, и в каждый дождливый день по стене, как по желобу, стекала в него вода.

Таллукер бросился искать сундучок и обнаружил его возле изголовья — подржавевший, сырой, и всё-таки сохранившийся. Даже перья были на месте, обросшие космами пушистой белой пыли.

Таллукер перепугался до самых кончиков ног и бросился искать одежду. Самым мучительным было то, что он никак не мог подсчитать, сколько времени оставалось до экзамена и на какую его часть он опоздал. Выходило то больше, то меньше; к тому же, он уже давно и совершенно позабыл всё, что знал насчёт апелляций и переэкзаменовок. В последний момент обнаружив сандалии (они лежали среди дров и вечером могли пойти на растопку), он пригладил волосы и опрометью бросился прочь, на ходу повторяя лтаморские глаголы и даже не пытаясь запомнить дорогу.

Сперва было тесно, казалось, что кривые переулки водят его кругами, но потом халупки расступились, и он выбежал к тому самому фонтанчику, где они встретились в первый раз. Фонтанчик был сух, огромный серый булыжник лежал на дне и медленно темнел под каплями холодного дождя — Таллукер механически перевёл эту фразу и что есть духу побежал в сторону школы. Тут же, словно подстраиваясь, усилился дождь, он тоже уже не шёл, а бежал, топоча тысячами громадных капель.

Возле школы его окатило ливнем. Таллукер выдохнул, замер, опираясь рукой на столб возле крыльца. Хорошенько прочувствовал, как по вискам побежали струйки холодной воды и только тогда взошёл по ступеням. Но двери не оказалось — вместо неё зиял пустой проём, точь-в-точь такой, какой был в его хижине. А внутри, за обглоданными временем стенами из белого кирпича с осыпавшейся штукатуркой вставали кусты и деревья, трепещущие под дождём. Крыши давно уже не было, парты, деревянный пол и скамеечки исчезли, смешавшись с землёй и то, что осталось, походило скорее на сад, чем на школу.

Не переставая сжимать сундучок, Таллукер спустился с крыльца и пошёл вниз по улице, пожирая глазами всё вокруг. Только сейчас он заметил, что от домов уцелело ещё меньше, чем от школы, их садики заросли пышными сорными травами, а в коробках бывших комнат поднимались липы и акации. От рынка не осталась и следа, второй фонтан, на Боковой Площади, пророс частоколом травинок, а склады и бараки порта попросту исчезли — там поднимался лес и одиноко-одиноко белел между стволов крохотный кусочек Таможни. А потом он вышел на тот самый пляж, где встретил когда-то Янтарь.

Пляж был сер и бесприютен; море, исхлёстанное дождём, утробно рычало, выгрызаясь в полоску отлива. Немного поодаль, на невесть откуда взявшимся зелёном холмике, стояли четыре палатки, удачно укрытые под тополями.

Таллукер зашагал к ним, с трудом пробираясь сквозь раскисший песок. Спешка прошла, её сменило что-то другое, очень грустное и незнакомое, а голова даже и не пыталась объяснить или сплести правдоподобную гипотезу — теперь он был способен только смотреть во все глаза и фиксировать с предельной точностью. Он словно смотрел на себя со стороны и никак не мог решить, нравится ли ему это зрелище.