Темно-синий автобус с зарешёченными окнами медленно пробирался по разбитой загородной дороге. Алевтина устало смотрела в окно…
Добавить в моё избранное
29 мин, 39 сек 2570
Слова этой песни были полны скрытого смысла, они проникали прямо в душу женщин, многие из них уже вытирали свои мокрые от слёз щёки мятыми платочками.
Ласковый, ласковый!
Нежный, нежный!-Речитативом во весь голос повторяла Лиля Долгова.
Затем вступала Света Ермакова:
Я так люблю тебя!
Я так люблю тебя!
За ней была очередь Алевтины, и Пётр, который внимательно следил за дорогой, узнал голос своей любимой, а она звонко пропела:
Нежный зверь!
Нежный зверь!
А за ней все женщины разом грянули:
Мой ласковый и нежный зверь,
Мой ласковый и нежный зверь!
От мощи звонких девичьих голосов стёкла автобуса задребезжали, и к горлу Петра подкатил комок.
Это была песня о любви, о любви к неведомому ласковому и нежному существу. Припев в этой лирической песне всё время менялся, и сегодня в качестве припева девчата выбрали слово «зверь». И в эту ночь это слово наполнилось особым смыслом, сейчас оно символизировало победу добра над злом, света над тьмой. Припев рассказывал об их, пусть маленькой, но такой важной общей победе над чем-то страшным и холодным, что сейчас осталось позади.
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Гремел хор женских голосов. Некоторые из ткачих поддавшись неуловимому ритму бешено завращали глазами и закрутили головами. Их косынки слетели и растрепавшиеся волосы яростно хлестали по воздуху. Лиля Долгова не выдержала первая, бросилась на пол и стала рвать на себе своё ситцевое платье, она крепко сжала свои полные, белые груди обеими руками и громко зашептала. И хоть её шёпот почти утонул в звонком хоре ткачих, но всё равно Пётр услышал слова, которые она повторяла:
— Где ты, мой зверь?! Зверь мой! Зверь! Я хочу тебя. Зверь!
Её примеру последовала и Света Ермакова и Дина Торопова, и ещё несколько самых молодых девчонок. Две из них, содрав свои платья, обнажённые сидели на полу и, что было сил, хлестали друг дружку по щекам.
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Одна из ткачих обхватила никелированный шест возле входной двери и стала медленно стаскивать с себя одежду, пританцовывая возле него.
Автобус въехал в город. Громкое пение ткачих было хорошо слышно на улицах, и некоторые из прохожих, подпевая, последовали за ними. Казалось, только сейчас люди в городе вспомнили про фабричный автобус, который не вернулся вовремя. Некоторые из них ещё спрашивали друг у друга, что случилось, но больше было таких, которые просто сразу радостно шли на встречу, махая руками и улыбаясь. Впечатление было такое, будто весь город с нетерпением ждал возвращения автобуса, и вот теперь люди вышли на улицу, чтобы встретить их. Это удивило Петра, и он даже подумал, что может быть зря он так старался, чтобы никто не узнал, куда он так спешил этой ночью.
А на улицах творилось что-то невообразимое: люди наводнили площадь перед переходом, ларьки и всё остальное утонуло в людских потоках. Пётр с трудом проталкивал автобус сквозь смеющуюся и ликующую толпу. Какая-то женщина бросила ему прямо на лобовое стекло букет гладиолусов, и вслед за ней многие начали делать то же самое. Петру пришлось включить дворники, но они едва справлялись, цветы застревали в решётках.
Двигающаяся вслед за автобусом толпа скандировала припев фабричной песни:
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Но Тимофею в патрульной машине было ещё хуже. Е го автомобиль был полностью завален цветами и детскими игрушками. Но цветов было больше, поэтому машина напоминала катафалк. В примыкающих к дороге домах открывались окна, и от туда тоже летели цветы. Когда Пётр въехал на площадь, пение в автобусе уже прекратилось, уставшие женщины молча смотрели на то, что творилось вокруг. Но большинство ткачих находилось в каком-то непонятном состоянии, откинув головы, они немигающими глазами смотрели в потолок или глупо хихикали.
В центре площади неизвестно откуда появилась жёлтая трибуна, и Пётр остановил автобус прямо перед ней. Вокруг них было море голов. Сколько мог видеть, Пётр различал улыбки на счастливых лицах, а дальше эти улыбки попросту сливались и смешивались, превращаясь в серую бесформенную массу. Алевтина испуганно прильнула к нему. Они слышали удары чьих-то локтей о корпус автобуса и крики возбуждённых горожан прямо под окнами.
— Хорошо, что ты не открыл двери, милый,-прошептала Алевтина.
В это время на трибуну взобрался седой старик в фабричной робе. Это был мэр города и одновременно директор фабрики. Щёлкнув несколько раз по микрофону, он сказал:
— Раз,… раз,… раз…
— Раз,… раз…
Потом он прокашлялся, прочищая горло, его кашель разнёсся над площадью. Это было похоже на воронье карканье, и музыкальная Алевтина поморщилась.
— Дорогие горожане!-начал с приветствия мэр.-Дорогие гости нашего города!
Ласковый, ласковый!
Нежный, нежный!-Речитативом во весь голос повторяла Лиля Долгова.
Затем вступала Света Ермакова:
Я так люблю тебя!
Я так люблю тебя!
За ней была очередь Алевтины, и Пётр, который внимательно следил за дорогой, узнал голос своей любимой, а она звонко пропела:
Нежный зверь!
Нежный зверь!
А за ней все женщины разом грянули:
Мой ласковый и нежный зверь,
Мой ласковый и нежный зверь!
От мощи звонких девичьих голосов стёкла автобуса задребезжали, и к горлу Петра подкатил комок.
Это была песня о любви, о любви к неведомому ласковому и нежному существу. Припев в этой лирической песне всё время менялся, и сегодня в качестве припева девчата выбрали слово «зверь». И в эту ночь это слово наполнилось особым смыслом, сейчас оно символизировало победу добра над злом, света над тьмой. Припев рассказывал об их, пусть маленькой, но такой важной общей победе над чем-то страшным и холодным, что сейчас осталось позади.
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Гремел хор женских голосов. Некоторые из ткачих поддавшись неуловимому ритму бешено завращали глазами и закрутили головами. Их косынки слетели и растрепавшиеся волосы яростно хлестали по воздуху. Лиля Долгова не выдержала первая, бросилась на пол и стала рвать на себе своё ситцевое платье, она крепко сжала свои полные, белые груди обеими руками и громко зашептала. И хоть её шёпот почти утонул в звонком хоре ткачих, но всё равно Пётр услышал слова, которые она повторяла:
— Где ты, мой зверь?! Зверь мой! Зверь! Я хочу тебя. Зверь!
Её примеру последовала и Света Ермакова и Дина Торопова, и ещё несколько самых молодых девчонок. Две из них, содрав свои платья, обнажённые сидели на полу и, что было сил, хлестали друг дружку по щекам.
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Одна из ткачих обхватила никелированный шест возле входной двери и стала медленно стаскивать с себя одежду, пританцовывая возле него.
Автобус въехал в город. Громкое пение ткачих было хорошо слышно на улицах, и некоторые из прохожих, подпевая, последовали за ними. Казалось, только сейчас люди в городе вспомнили про фабричный автобус, который не вернулся вовремя. Некоторые из них ещё спрашивали друг у друга, что случилось, но больше было таких, которые просто сразу радостно шли на встречу, махая руками и улыбаясь. Впечатление было такое, будто весь город с нетерпением ждал возвращения автобуса, и вот теперь люди вышли на улицу, чтобы встретить их. Это удивило Петра, и он даже подумал, что может быть зря он так старался, чтобы никто не узнал, куда он так спешил этой ночью.
А на улицах творилось что-то невообразимое: люди наводнили площадь перед переходом, ларьки и всё остальное утонуло в людских потоках. Пётр с трудом проталкивал автобус сквозь смеющуюся и ликующую толпу. Какая-то женщина бросила ему прямо на лобовое стекло букет гладиолусов, и вслед за ней многие начали делать то же самое. Петру пришлось включить дворники, но они едва справлялись, цветы застревали в решётках.
Двигающаяся вслед за автобусом толпа скандировала припев фабричной песни:
Зверь!
Зверь!
Зверь!
Но Тимофею в патрульной машине было ещё хуже. Е го автомобиль был полностью завален цветами и детскими игрушками. Но цветов было больше, поэтому машина напоминала катафалк. В примыкающих к дороге домах открывались окна, и от туда тоже летели цветы. Когда Пётр въехал на площадь, пение в автобусе уже прекратилось, уставшие женщины молча смотрели на то, что творилось вокруг. Но большинство ткачих находилось в каком-то непонятном состоянии, откинув головы, они немигающими глазами смотрели в потолок или глупо хихикали.
В центре площади неизвестно откуда появилась жёлтая трибуна, и Пётр остановил автобус прямо перед ней. Вокруг них было море голов. Сколько мог видеть, Пётр различал улыбки на счастливых лицах, а дальше эти улыбки попросту сливались и смешивались, превращаясь в серую бесформенную массу. Алевтина испуганно прильнула к нему. Они слышали удары чьих-то локтей о корпус автобуса и крики возбуждённых горожан прямо под окнами.
— Хорошо, что ты не открыл двери, милый,-прошептала Алевтина.
В это время на трибуну взобрался седой старик в фабричной робе. Это был мэр города и одновременно директор фабрики. Щёлкнув несколько раз по микрофону, он сказал:
— Раз,… раз,… раз…
— Раз,… раз…
Потом он прокашлялся, прочищая горло, его кашель разнёсся над площадью. Это было похоже на воронье карканье, и музыкальная Алевтина поморщилась.
— Дорогие горожане!-начал с приветствия мэр.-Дорогие гости нашего города!
Страница 7 из 9
