У города был странный запах — почти знакомый и какой-то механический. Так пахла та часть Тирракона, куда приходили машины из другой части мира. Густое масло, сырая земля, холод, идущий откуда-то снизу…
Добавить в моё избранное
36 мин, 4 сек 11324
Я отвернулся, чтобы не видеть его. Может быть, солнце сожрёт Найрат, пока я ищу браслет. Проглотит его неуклюжие сросшиеся друг с другом дома, похожие на кривые зубы.
Каэну«тан был рядом, воле тех камней, на которые я наткнулся рукой. Он поцарапался, но мне удалось его застегнуть. Запястья заболели, и эта боль была такой настоящей — я думал, что во сне такой не бывает. Она поднималась вверх по предплечьям и тянулась дальше, к шее, и к моим избитым рёбрам, а потом устроилась в груди раскалённым комком. Я закашлял и едва не упал, и комок взорвался внутри меня оглушительным спазмом. Я всё-таки упал на четвереньки, и меня вырвало чем-то чёрно-красным, похожим на слишком густую кровь.»
Шитоу бродила кругами и что-то вынюхивала в воздухе, и когда я посмотрел на неё, завыла. Я вдруг понял, что это не сон. Я на самом деле здесь, я не в тюрьме, я сбежал. Я попытался вспомнить, но тень спала, и в моей памяти была огромная чёрная дыра с рваными краями — если сунуть в неё руку, можно порезаться. Я попытался заглянуть в неё, но увидел только темноту и красные вспышки, от которых голова закружилась ещё сильнее.
Я встал и пошёл к шитоу, но она не обращала на меня внимания. Наверное, обиделась, что я надолго её оставил. Но она ждала меня, не знаю где и как, но она меня ждала. И нашла, когда я выбрался.
Я снова обернулся на Найрат — солнце поднималось всё выше, его край уже едва касался крыш, отлепляясь от них неохотно и медленно. Дыра в памяти зудела, как старая рана, и я не мог даже почесать её.
Они задавали мне эти свои вопросы — и наверное я ответил на них, раз я здесь. Наверное, честный Тевра отпустил меня, как и обещал. Но вся эта кровь у меня на руках и на одежде, её слишком много, а я всё ещё жив, и я здесь, и ничего не помню. Шитоу остановилась и смотрела на меня так грустно и осуждающе. Она хотела есть и летать. Я тоже хотел есть, и горло саднило от жажды и от вкуса крови. Зато я знал, где может быть наш лагерь — если мир ещё не вывернулся в другую сторону, и солнце встаёт там же, где несколько дней назад.
Я попытался сказать — «полетели домой», но оказывается, я не могу говорить, вместо слов только неслышный скрежет, как будто моё горло окаменело изнутри. И схватился за шею и наткнулся на засохшие порезы от ошейника. Возможно, поэтому я не мог говорить, а может они там, в Найрате что-то сделали со мной.
Я не мог сказать им то, что они хотели знать.
Я же не сказал, правда?
Шитоу поняла меня без слов, она села в песок, и я залез ей на спину. Прижался лицом к её шее, и она взмахнула крыльями, поднимая маленькую бурю. Небо бросилось нам навстречу — оранжево-красное над Найратом, и бордовое с другой стороны мира. Мы летели, и я не успевал дышать, но это не имело значения, потому что дышать всё равно было больно. Мы летели домой, или проваливались в чёрную дыру в моей памяти. Мы летели долго — иногда я почти засыпал, а когда открывал глаза, каждый раз думал, что вижу очередной сон. Мои руки онемели, и только поэтому я не падал — я бы не смог разжать их, даже если бы захотел.
Солнце было уже почти высоко, когда мы увидели лагерь внизу. С такой высоты я не мог рассмотреть, есть ли там люди, живы ли они, или я найду только в спешке брошенные палатки. Или что-то более ужасное. Шитоу снова завыла, и резко бросилась вниз, и я закрыл глаза, чтобы не видеть, как приближается земля.
Каэну«тан был рядом, воле тех камней, на которые я наткнулся рукой. Он поцарапался, но мне удалось его застегнуть. Запястья заболели, и эта боль была такой настоящей — я думал, что во сне такой не бывает. Она поднималась вверх по предплечьям и тянулась дальше, к шее, и к моим избитым рёбрам, а потом устроилась в груди раскалённым комком. Я закашлял и едва не упал, и комок взорвался внутри меня оглушительным спазмом. Я всё-таки упал на четвереньки, и меня вырвало чем-то чёрно-красным, похожим на слишком густую кровь.»
Шитоу бродила кругами и что-то вынюхивала в воздухе, и когда я посмотрел на неё, завыла. Я вдруг понял, что это не сон. Я на самом деле здесь, я не в тюрьме, я сбежал. Я попытался вспомнить, но тень спала, и в моей памяти была огромная чёрная дыра с рваными краями — если сунуть в неё руку, можно порезаться. Я попытался заглянуть в неё, но увидел только темноту и красные вспышки, от которых голова закружилась ещё сильнее.
Я встал и пошёл к шитоу, но она не обращала на меня внимания. Наверное, обиделась, что я надолго её оставил. Но она ждала меня, не знаю где и как, но она меня ждала. И нашла, когда я выбрался.
Я снова обернулся на Найрат — солнце поднималось всё выше, его край уже едва касался крыш, отлепляясь от них неохотно и медленно. Дыра в памяти зудела, как старая рана, и я не мог даже почесать её.
Они задавали мне эти свои вопросы — и наверное я ответил на них, раз я здесь. Наверное, честный Тевра отпустил меня, как и обещал. Но вся эта кровь у меня на руках и на одежде, её слишком много, а я всё ещё жив, и я здесь, и ничего не помню. Шитоу остановилась и смотрела на меня так грустно и осуждающе. Она хотела есть и летать. Я тоже хотел есть, и горло саднило от жажды и от вкуса крови. Зато я знал, где может быть наш лагерь — если мир ещё не вывернулся в другую сторону, и солнце встаёт там же, где несколько дней назад.
Я попытался сказать — «полетели домой», но оказывается, я не могу говорить, вместо слов только неслышный скрежет, как будто моё горло окаменело изнутри. И схватился за шею и наткнулся на засохшие порезы от ошейника. Возможно, поэтому я не мог говорить, а может они там, в Найрате что-то сделали со мной.
Я не мог сказать им то, что они хотели знать.
Я же не сказал, правда?
Шитоу поняла меня без слов, она села в песок, и я залез ей на спину. Прижался лицом к её шее, и она взмахнула крыльями, поднимая маленькую бурю. Небо бросилось нам навстречу — оранжево-красное над Найратом, и бордовое с другой стороны мира. Мы летели, и я не успевал дышать, но это не имело значения, потому что дышать всё равно было больно. Мы летели домой, или проваливались в чёрную дыру в моей памяти. Мы летели долго — иногда я почти засыпал, а когда открывал глаза, каждый раз думал, что вижу очередной сон. Мои руки онемели, и только поэтому я не падал — я бы не смог разжать их, даже если бы захотел.
Солнце было уже почти высоко, когда мы увидели лагерь внизу. С такой высоты я не мог рассмотреть, есть ли там люди, живы ли они, или я найду только в спешке брошенные палатки. Или что-то более ужасное. Шитоу снова завыла, и резко бросилась вниз, и я закрыл глаза, чтобы не видеть, как приближается земля.
Страница 9 из 9
