У города был странный запах — почти знакомый и какой-то механический. Так пахла та часть Тирракона, куда приходили машины из другой части мира. Густое масло, сырая земля, холод, идущий откуда-то снизу…
Добавить в моё избранное
36 мин, 4 сек 11323
Я закрываю глаза и расслабляюсь — не о чём не думаю, ничего не боюсь. Память и страх смывает красной волной, это как буря в Калаасе, которая обрушивается внезапно, и может проглотить тебя без остатка, если не успеешь спрятаться.
Звон теперь не только в руках, в кончиках пальцев, он как будто везде, поёт в моих венах и в костях. Я как будто становлюсь невесомым и поднимаюсь над этим грязным полом.
Я протягиваю руку и беру его за горло. Он замирает, на его нечеловеческом лице застывает удивление. Я буду последним, что он увидит в своей жизни — теперь мы с тенью стали единым целым, и знаем, что он не уйдёт, он моя добыча.
Я не хочу, чтобы…
Его уродливая голова взрывается, обдав первого фонтаном брызг. Он кричит. Когда-то я помнил его имя, но теперь это не имеет значения.
Воздух вокруг меня дрожит и меняется, я вижу разноцветные волны, которые вихрем движутся вокруг меня. Не только красный и чёрный — много других цветов.
Факел падает на пол, дым стелется по каменным плитам. Может быть, теперь они не будут такими холодными. Кажется, камень под моими ногами трескается, а потом трескается ошейник. Я не знаю, как это возможно, потому что он из железа, железо не может так просто сломаться, я не мог бы его сломать…
Но тень говорит мне — всё хорошо. Всё так хорошо.
Кто-то ползает по полу, возле входа в мою камеру. Кто-то окровавленный и неуклюжий, он скулит и шарит руками, пытаясь что-то найти. Я беру его за волосы и поднимаю на ноги. Он уже не похож на чудовище, которое показывала мне тень, он похож на напуганного человека.
— Если будешь искать нас, — говорю я, — будет ещё хуже.
Он кивает, всхлипывает, падает на пол. Я возвращаюсь к своей добыче, снимаю с неё трофеи — мои каэну«тан, которые он нацепил на себя. Я не хочу их одевать, просто смотрю на них. Узоры, знакомые до боли, едва заметно мерцают в свете гаснущего факела. Я засовываю браслеты под рубашку, они прижимаются к коже, и я ощущаю чужое тепло, которое они всё ещё хранят.»
Человек на полу рыдает и пытается отползти подальше.
Мой самый страшный монстр — это я сам.
Злость снова поднимается в груди, тяжёлая и горячая, она сжигает меня изнутри, я не хочу оставлять его в живых, я не хочу, чтобы он жил после того, что сделал со мной, после всего, что хотел сделать с моими друзьями. Я снова сжимаю голову руками, а потом весь мир взрывается — я слышу треск камня и крики, я вижу, как всё, что окружает меня, разваливается на части, рушится, превращается в мелкую пыль.
Наступает темнота, и я падаю в неё, падаю, падаю, и моя злость остывает, оставляет меня, и тень замирает где-то в середине этой пустоты, и я проваливаюсь в чёрный ледяной сон.
Мы с шитоу проснулись одновременно. Пустыня выла вокруг нас, пела свою бесконечную песню одиночества, и это была колыбельная, к которой я привык, которую я слушал много лет. Мне не хотелось просыпаться. Шитоу заворчала и начала толкать меня мордой под бок. Это было так больно, как будто её голова была сплошь усеяна шипами. На самом деле их там было не так много. Я отползал от неё всё дальше, закапывался в песок, пока не наткнулся на камни, которые впились мне в ладонь. Мне удалось открыть глаза — ресницы склеились отчего-то липкого, наверное, от крови. Кругом был Калаас, красный, бордовый, оранжевый, чёрный, он менял цвета каждую секунду. Он часто так делал, когда я не мог собраться с мыслями. Я видел свою тень перед собой — свою настоящую тень, ту, которая снаружи. Не знаю, какая из них на само деле настоящая. Эта была длинной и тянулась от моей головы вперёд — бежала от заката, который бил мне в спину. Я чувствовал тепло солнца и тепло шитоу, и шитоу была сейчас теплее солнца.
Всё, что окружало меня было сном — я знал, что это сон, я знал, что нахожусь в тюрьме, что я скорее всего потерял сознание, и Тевра наверное ждёт, когда я очнусь, чтобы снова мучать меня.
Мне удалось встать, хотя всё тело болело и мир вокруг шатался во все стороны от головокружения. Одежда была порвана и заляпана кровью. Это не могла быть только моя кровь — если бы вся она принадлежала мне, я бы уже умер.
Я протянул к шитоу руку, и что-то выпало из-под рубашки — что-то, что до этого впивалось мне в живот. Это был мой каэну«тан, один из двух. Я поднял его с земли и смотрел на него, мы вместе с шитоу смотрели, а потом она ткнулась в него носом и фыркнула. Пошла куда-то, разминая крылья. Она хотела в небо, ей было скучно на земле, но я должен был найти второй браслет. Под рубашкой его не было, и я завертелся на месте, думая о том, какой это глупый и странный сон.»
Найрат был далеко. Или я был далеко. Я был даже не на пустоши возле города, я был там, где песок уже почти проглотил скалы и землю.
Отсюда город казался таким маленьким и безобидным, и солнце выползала из-за него, как большой хищный зверь, дрожащий от голода, ненасытный, раскалённый и страшный.
Звон теперь не только в руках, в кончиках пальцев, он как будто везде, поёт в моих венах и в костях. Я как будто становлюсь невесомым и поднимаюсь над этим грязным полом.
Я протягиваю руку и беру его за горло. Он замирает, на его нечеловеческом лице застывает удивление. Я буду последним, что он увидит в своей жизни — теперь мы с тенью стали единым целым, и знаем, что он не уйдёт, он моя добыча.
Я не хочу, чтобы…
Его уродливая голова взрывается, обдав первого фонтаном брызг. Он кричит. Когда-то я помнил его имя, но теперь это не имеет значения.
Воздух вокруг меня дрожит и меняется, я вижу разноцветные волны, которые вихрем движутся вокруг меня. Не только красный и чёрный — много других цветов.
Факел падает на пол, дым стелется по каменным плитам. Может быть, теперь они не будут такими холодными. Кажется, камень под моими ногами трескается, а потом трескается ошейник. Я не знаю, как это возможно, потому что он из железа, железо не может так просто сломаться, я не мог бы его сломать…
Но тень говорит мне — всё хорошо. Всё так хорошо.
Кто-то ползает по полу, возле входа в мою камеру. Кто-то окровавленный и неуклюжий, он скулит и шарит руками, пытаясь что-то найти. Я беру его за волосы и поднимаю на ноги. Он уже не похож на чудовище, которое показывала мне тень, он похож на напуганного человека.
— Если будешь искать нас, — говорю я, — будет ещё хуже.
Он кивает, всхлипывает, падает на пол. Я возвращаюсь к своей добыче, снимаю с неё трофеи — мои каэну«тан, которые он нацепил на себя. Я не хочу их одевать, просто смотрю на них. Узоры, знакомые до боли, едва заметно мерцают в свете гаснущего факела. Я засовываю браслеты под рубашку, они прижимаются к коже, и я ощущаю чужое тепло, которое они всё ещё хранят.»
Человек на полу рыдает и пытается отползти подальше.
Мой самый страшный монстр — это я сам.
Злость снова поднимается в груди, тяжёлая и горячая, она сжигает меня изнутри, я не хочу оставлять его в живых, я не хочу, чтобы он жил после того, что сделал со мной, после всего, что хотел сделать с моими друзьями. Я снова сжимаю голову руками, а потом весь мир взрывается — я слышу треск камня и крики, я вижу, как всё, что окружает меня, разваливается на части, рушится, превращается в мелкую пыль.
Наступает темнота, и я падаю в неё, падаю, падаю, и моя злость остывает, оставляет меня, и тень замирает где-то в середине этой пустоты, и я проваливаюсь в чёрный ледяной сон.
Мы с шитоу проснулись одновременно. Пустыня выла вокруг нас, пела свою бесконечную песню одиночества, и это была колыбельная, к которой я привык, которую я слушал много лет. Мне не хотелось просыпаться. Шитоу заворчала и начала толкать меня мордой под бок. Это было так больно, как будто её голова была сплошь усеяна шипами. На самом деле их там было не так много. Я отползал от неё всё дальше, закапывался в песок, пока не наткнулся на камни, которые впились мне в ладонь. Мне удалось открыть глаза — ресницы склеились отчего-то липкого, наверное, от крови. Кругом был Калаас, красный, бордовый, оранжевый, чёрный, он менял цвета каждую секунду. Он часто так делал, когда я не мог собраться с мыслями. Я видел свою тень перед собой — свою настоящую тень, ту, которая снаружи. Не знаю, какая из них на само деле настоящая. Эта была длинной и тянулась от моей головы вперёд — бежала от заката, который бил мне в спину. Я чувствовал тепло солнца и тепло шитоу, и шитоу была сейчас теплее солнца.
Всё, что окружало меня было сном — я знал, что это сон, я знал, что нахожусь в тюрьме, что я скорее всего потерял сознание, и Тевра наверное ждёт, когда я очнусь, чтобы снова мучать меня.
Мне удалось встать, хотя всё тело болело и мир вокруг шатался во все стороны от головокружения. Одежда была порвана и заляпана кровью. Это не могла быть только моя кровь — если бы вся она принадлежала мне, я бы уже умер.
Я протянул к шитоу руку, и что-то выпало из-под рубашки — что-то, что до этого впивалось мне в живот. Это был мой каэну«тан, один из двух. Я поднял его с земли и смотрел на него, мы вместе с шитоу смотрели, а потом она ткнулась в него носом и фыркнула. Пошла куда-то, разминая крылья. Она хотела в небо, ей было скучно на земле, но я должен был найти второй браслет. Под рубашкой его не было, и я завертелся на месте, думая о том, какой это глупый и странный сон.»
Найрат был далеко. Или я был далеко. Я был даже не на пустоши возле города, я был там, где песок уже почти проглотил скалы и землю.
Отсюда город казался таким маленьким и безобидным, и солнце выползала из-за него, как большой хищный зверь, дрожащий от голода, ненасытный, раскалённый и страшный.
Страница 8 из 9
