Немой Мазохизм

к тем, кто был не способен на общение. Они это делали для того, чтоб я не мог с ними общаться и не мог завести друзей. Они ведь все чокнутые, как с ними общаться… и больше я не убивал… пока не повстречал тебя и пока ты не стал моим.

Так вот что произошло в психушке. Вот почему он был там. Вот он недостающий кусок всей этой истории.

Никогда не занимался ничем подобным… я говорю о расчленёнке… грязное занятие… — он отряхивает руки — но знаешь, Гарэтт… я готов из-за тебя убивать… У любого убью ради тебя.

Чем это было, помешательством или просто сумасшествием? Меня пугало в нём это. Меня пугало то, что он настолько слетал с катушек.

Почему ты зовёшь себя Сиэлем?

Потому что меня так зовут! — повышает голос — мне не понятно лишь то, почему ты зовёшь меня чужим именем! Кстати сказать, я от этого не в восторге. Слышишь меня?

Почти злобно смотрит на меня, потом переводит взгляд на ведро с водой и продолжает отдирать полы. После сворачивает окрававленное постельное бельё и ложит его в отдельный мусорный мешок. Снимает свою рубашку и кладёт её туда же. Всё его тело в крови этого парня. Руки по локти в запёкшейся крови. Ноги по колено в крови. Кровь на его лице и волосах. Идёт принимать душ. Проводит там около часу, а после возвращается в комнату. Переодевает чистую рубашку, относит мешок с грязным бельём к мешкам с трупом и думает, что делать с окрававленным матрацом.

Не знал, что будет так много крови… Чёрт… такой маленький, а так много крови! Подумать только! — смотрит на него, соображает — я знаю что! Мы его сожжём! Сейчас же! Хм… я видел у тебя в машине бутылку с бензином… ты, надеюсь, не против? — он подымает мой плащ, берёт ключи и пытается выволочь матрац в коридор. Берёт мою зажигалку и уходит.

На дворе ночь. Что-то около пяти утра. Всё еще темно и будет темно достаточно долго. Пытаюсь распутаться. Не выходит. Руки сдавлены так, что уже посинели. Онемели. Болят. Его нет пятнадцать минут… пол часа… Но вскоре возвращается. Заходит первым же делом ко мне. Проверяет здесь ли я. Да здесь.

Представляешь, снова нужно в душ. От меня так и несёт палёным — он заходит в комнату, включает музыку и уходит в душ. Через пятнадцать минут возвращается, идёт ко мне.

В комнате убрано. На полу ни единого следа крови. На стенах ни следа. Нет постельного белья. Лишь запах парфюма и крови.

Постельное бельё тоже пришлось сжечь — оглядывается вокруг — никто ничего не просёк… я надеюсь — садится на корточки и смотрит на меня — ну что, хорошо я поработал? Теперь ты кого-нибудь еще приведёшь?

Так всё это было демонстрацией?

Ну, как сказать… Можешь считать это демонстрацией того, что так будет со всеми с кем я тебя увижу… — улыбается, гладит меня по лицу — ой, у тебя лицо в крови.

Он идёт за влажной салфеткой, а после возвращается и вытирает моё лицо. Держит меня за подбородок и трёт его. Улыбается мне.

Я тебя напугал? — спрашивает так наивно.

Ты и меня убьёшь?

Хах, что? Конечно нет… ты ведь мой… всё что я делаю, это для тебя. Как ты мог об этом подумать? — снова касается рукой моего лица, гладит, так, что я вздрагиваю в ответ на его прикосновения — не бойся меня, слышишь? Гарэтт?

Ты издеваешься? Ты у меня на глазах человека расчленил. Ты в своём уме?! — хочу закричать на него, но получается лишь глухой шопот.

Да, это немного шокирует…

Немного?! Немного, твою мать?! Да этой ночью я навсегда потерял сон и прежнюю жизнь! Как с этим теперь было жить?! На моих глазах убили и расчленили парня с которым я собирался трахаться! А он ведь учился на юриста, хотел защищать невиновных. О, твою мать! Как же мне было жаль!

Послушай, Гарэтт… я тебя сейчас развяжу, а ты… ты полегче, ладно? А то я за себя не ручаюсь. Идёт?

Я уже заметил как он за себя не ручается. Соглашаюсь. Он развязывает меня. Руки невероятно ломит, все посинели и онемели. Сижу тру их, тру свои отёкшие запястья, злобно посматриваю на него, а он сидит на корточках, потом встаёт и протягивает мне руку, чтоб я поднялся. Встаю, подхожу к барной стойке, достаю бутылку водки. Два стакана. Он садится напротив меня.

Я не пью.

Пей, я сказал! — наливаю, ставлю с громким стуком так, что водка льётся через край.

Он берёт стакан, ждёт пока я налью себе, а потом мы вместе пьём. Он медленно ставит пустой стакан на место и продолжительно смотрит на меня. Не так наивно мило как он смотрел обычно, а иначе. Дерзко, угрожающе… соблазнительно. Он даже смотрит на меня иначе. Он был другим. Совершенно другим. Это был не он. От прежнего Грэмма ни осталось и следа. Он смотрел на меня сейчас так же как я всегда смотрел на него. Как на свою маленькую сучку. Он просто сидит и смотрит на меня, а я смотрю на него. Прямо в глаза. Всё тем же высокомерным взглядом, так мне присущим.

Как считаешь, можно ли это назвать интимным моментом?