Немой Мазохизм

Я не помню как там оказался. Я не помню, что было. Я выпал. Выпал.

Осматривает ванную, бар, сортир. Ничего не находят. Никаких улик. Чисто. А Грэмм тогда тут не плохо потрудился.

Вы что-нибудь знаете об этом убийстве?

Об убийстве начали рассказывать тогда когда мы уже вновь сошлись с Грэммом, детективу же я наплёл, что тогда мы с ним разминулись и я ни о чем не знал, в Джедборо мы пробыли около недели, а то есть, на данный момент я не должен был знать подробностей этого дела.

Каком убийстве? Какого хрена вы вообще роетесь в моей квартире? Какого хрена меня все допрашивают? Разве не я жертва? — развожу руками, смотрю на него непонимающим взглядом, ломаю идиота.

Началось следствие. Вас еще допросят, мистер Лайден. Всего доброго.

Он забирает своего помощника и они сваливают из моего дома оставляя осадок тревоги и запах кофе с пончиками.

Они знают, что это Грэмм убил того парня. Отпечатки — неоспоримая улика. Мои показания упрятали бы его за решётку на долгие годы. Он расквасил мне бошку, связал и держал, но я знал с самого начала, что не буду против него свидетельствовать. Я его не сдам, пусть он и засранец. Пусть роют. Тем более что без меня они ничего не нароют.

Сажусь на барную стойку, наливаю стакан виски. Закуриваю. Я дома. Тут пусто. Без него тут невыносимо пусто. Чувствую как тону в этой пустоте, в этом одиночестве. Снова топлю себя в алкоголе. Я не пил уже больше месяца. Сорвался. Но алкоголь не даёт мне забвения. Он топит меня еще больше… еще глубже.

Я думаю о нем. Не могу не думать. О том, что с ним и как он. На какое-то мгновение меня даже успокаивает мысль о том, что Там Сиэль, а не Грэмм. Грэмм бы этого не вынес. А Сиэль плохой мальчик. Сиэлю это по силам.

Он торчит в следственном изоляторе и к нему никого не пускают. Не позволяют ему ни с кем контактировать кроме как с его адвокатом и следователями. Расстраивает мысль, что я его еще долго не увижу. Сколько будет длиться следствие? Месяц? Два? Пол года?

Еще стакан виски.

Открываю новую бутылку.

Молчу. Он начинает выходить из себя. Не издаю ни слова. Просто смотрю на него. Продолжительно пялюсь, а он продолжает задавать все те же вопросы один за другим. От раздражения начинает проговаривать их буквально по слогам. Хочется смеяться, но сдерживаюсь из последних сил.

Я знаю, что Гарэтта допрашивали, не знаю, что он им там наговорил, но я решил просто заткнуться не говоря ни слова. В этом бы случае наши показания не разошлись, как не глупо.

Он от злости стукает ладонью по столу и уходит. На смену ему приходит следующий и продолжает допрос. Как достали. Я уже проголодался. Так продолжается еще около двух часов, а потом в изолятор заходит стерва Миллиган. Она моя докторша. Та сучка-психиатр, под присмотром которой я все эти годы находился в психушке. Она волевая, безразличная, стервозная и срать на всех нас хотела. Держится как хренова леди, походка, осанка, нос к верху, твёрдый, решительный голос, крепкое рукопожатие. Синяя блузка застёгнута на все пуговицы, даже ключиц не видно. Строгая, чёрная юбка-карандаш обтягивает ноги. Стройный стан и высокие каблуки. Светлые русые волосы пуританской гулькой закреплены шпильками. Серьёзный изгиб чёрных, подведённых бровей и пухлые губы выкрашенные алым, единственное, что хоть как-то намекало на сексуальность. Ей бы пошла кожа и розги, высокие туфли на платформе, шест. Вспоминаю о тех комнатах в «Либерти», вся эта садо-мазохистская тематика. Если бы я ее не знал, я бы подумал, что она к этому неравнодушна. А может я ее в самом деле плохо знаю.

Уиллс? — садится напротив меня, смотрит на мой новый цвет волос, на мою причёску — тебя и не узнать.

Почему вы здесь, доктор Миллиган? — спрашиваю так наивно. Придаю своей морадшке невинный вид, примерно такой же какой бы состроил Грэмм завидев ее.

Расскажи мне, почему ты здесь?

Я… — опускаю глаза — я не знаю, что они от меня хотят… я не понимаю… почему они меня здесь держат?

Почему ты сбежал?

Я хотел… я просто хотел друга… я там был совсем один… — начинаю плакать, выдавливаю из себя эти слёзы, смотрю на нее жалостливыми глазами — я так устал от этого одиночества… я просто напросто хотел общения… людей… я там сходил с ума. Я говорил им… не раз им говорил, но всем будто плевать на это. А те что сидели со мной, они… они не общались. И тот парень с каталепсией… когда он умер, я… я больше не смог там находиться. Мне было больно. Мне было плохо. Невыносимо плохо. Пусто. Понимаете меня? — выпускаю новый поток соплей и слюней. Хочу даже взять ее за руку, но наручники меня сковывают.

Ты помнишь что было после того как ты сбежал?

Да, я помню… помню как попал под колёса машины Гарэтта. А потом я потерял память… это было то ли амнезия, то ли что… я не знаю… но пару недель я не мог прийти в себя и ничего не помнил. Гарэтт приютил меня, я жил с ним.