Джим Харрисон, двухметровый рыжеволосый гигант, не любил глупых шуток, да, по правде сказать, и умных тоже. Все жители городка, в котором мы с женой недавно обосновались, обходили Джима стороной, а приезжие, которые изредка навещали это Богом забытое место, едва завидев его массивную фигуру, брали ноги в руки и, дабы не рисковать, убирались восвояси. А увидеть его можно было часто: не обремененный заботами о хлебе насущном, он только тем и занимался, что бесцельно слонялся по улицам…
Добавить в моё избранное
227 мин, 53 сек 10510
Однако вскоре нас ждут и более серьезные вопросы, аргументация которых столь, насколько я понимаю, сложна, что ставит нередко в тупик весьма искушенных философов и теософов. Чтобы хоть как-то подготовиться к восприятию более сложных рассуждений, предлагаю вместе отужинать и скрепить начало нашего диспута несколькими чарками доброго вина.
— Если вы думаете, что я откажусь, сын мой, то вы глубоко заблуждаетесь. Я согласен отужинать с вами, даже если мне придется сделать это за свой счет.
И снова прошел сквозь пески Иелона и вышел к морю. И омыл ноги морской водой. И встал на валун. И обратился к морю с речью:
— Знаешь ли ты, море, что помимо того, что смываешь грехи с тел наших, подобно тому, как вера очищает души наши, делишь ты, море синеокое, земли разные и народы разные между собой? Зачем бежишь ты на сушу и увлекаешь за собой песчинки? Разве недостаточно тебе, что тысячелетия назад разделило ты мириады песчинок между собой? Разве не больно слышать тебе грустную песнь зыбучих песков пустыни, песнь разлученных песчинок? Разве нет в тебе, состоящем из воды, хоть капли сострадания к разделенным? Или не чувствуешь ты, что соль вод твоих из слез песчинок разлученных проистекает? Гордое и неуемное, не можешь разве быть милостивым и спокойным? Не можешь разве не разлучать, а соединять песчинки разные? Ведь живут в чреве твоем рыбы и чудища морские, и водоросли произрастают, и возводят полипы сооружения чудодейственные нерукотворные. Как оберегаешь ты детей своих морских малых, почему не оберегаешь песчинки и делишь сушу земную на острова разные, а людей — на народы разные, и языки на языки разные?
Разве не слышишь ты, море горделивое и величавое, как целые сонмы песчинок надвигаются на тебя из пустынь земных или островов человеческих? Как отвоевывают у тебя, у глубин твоих молчаливых день за днем и шаг за шагом пространство жизненное, соединяющее? Разве не можешь понять, море пурпурно-лучезарное, что подобно тому, как капля не может существовать без капли, так не может существовать песчинка без песчинки? Подобно тому, как реки неизбежно впадают в моря и океаны, точно так же воссоединяются острова средние и островки небольшие с землями обширными и плодоносными, а народы дикие и воинственные с народами просвещенными и богопослушными.
И было дано мне знамение свыше, о, синеокое и вдаль бегущее, что где-то там, где ты сливаешься с небом, есть другая чем-то похожая на нашу и вместе с тем совершенно особенная страна. И живут там похожие и не похожие на нас люди. И говорят они на странном, диковинно для нашего уха звучащем языке. И произрастают там растения гигантские и неповторимые. И водятся в зарослях тех животные чудные и птицы, суетливые и голосистые. И отличаются люди те от нас, и растения, и птицы, и животные странные. И возводят люди те храмы божественные, и приносят жертвоприношения частые. Но отличаются храмы те и жертвоприношения частые от синагог наших и обычаев наших здешних, как свет Луны от света Солнца отличается. И светит одна религия отраженным светом другой. И другая светит отраженным светом первой. Зачем внесло ты, о, море великое и несправедливое, сумятицу и раздор в песчинки, народы и души наши? Зачем не ограничилось ты очищением грехов наших? Зачем завертело и забурлило людские судьбы в водовороте бурь и событий? Зачем не позволило уповать на тебя, как на небеса, нам грешным? Зачем раздробило утлые лодки жизней многочисленных о жесткие ребра волн? Зачем похоронило на дне своем поколения песчинок убиенных?
Едва умолкли в седой пряди волн последние слова Иелоны, как вдруг почудилось защитнику душ и судеб человеческих, что шепчет ему в ответ море:
— Прав ты и не прав, Иелона-проповедник. Много общего у меня с небесами. Но море — я, а небеса — они. И волнуюсь я и трепещу пред ними. И манят, и влекут и управляют они мною так же, как и людьми, и животными, и растениями разными. И простираются длани мои к берегам и судьбам человеческим по законам небесным чудодейственным, но не морским прихотливым. Пройдут годы и тысячелетия, и обуздает человечество стихию и морскую, и небесную, и невидимую. И познает свои первоистоки и цель, бесконечную и благородную. Но особенно и чудодейственно будет это знание. И изменит оно саму природу и жизнь человеческую. И будет эта жизнь в главном своем жизнью невидимой или духовной и лишь в незначительной части своей — жизнью обыденной или плотской. Века минут, за ними тысячелетия, и лишь когда звездный дождь пройдет над Землей — познает человек стихию небесную эфемерную. Уйдет вперед человеческое знание, и научатся люди строить небесные лодки скоростные, чтобы плавать на них меж звездами, как между островами. И не стану причинять я зла людям такого, какое причиняю сегодня. И восстанут небеса и покажут свою силу великую, устрашающую, людям, какую сегодня являю я. Но это будет лишь промежуточный шаг между жизнью уже неземной, но еще не невидимой или первозданно духовной.
— Если вы думаете, что я откажусь, сын мой, то вы глубоко заблуждаетесь. Я согласен отужинать с вами, даже если мне придется сделать это за свой счет.
И снова прошел сквозь пески Иелона и вышел к морю. И омыл ноги морской водой. И встал на валун. И обратился к морю с речью:
— Знаешь ли ты, море, что помимо того, что смываешь грехи с тел наших, подобно тому, как вера очищает души наши, делишь ты, море синеокое, земли разные и народы разные между собой? Зачем бежишь ты на сушу и увлекаешь за собой песчинки? Разве недостаточно тебе, что тысячелетия назад разделило ты мириады песчинок между собой? Разве не больно слышать тебе грустную песнь зыбучих песков пустыни, песнь разлученных песчинок? Разве нет в тебе, состоящем из воды, хоть капли сострадания к разделенным? Или не чувствуешь ты, что соль вод твоих из слез песчинок разлученных проистекает? Гордое и неуемное, не можешь разве быть милостивым и спокойным? Не можешь разве не разлучать, а соединять песчинки разные? Ведь живут в чреве твоем рыбы и чудища морские, и водоросли произрастают, и возводят полипы сооружения чудодейственные нерукотворные. Как оберегаешь ты детей своих морских малых, почему не оберегаешь песчинки и делишь сушу земную на острова разные, а людей — на народы разные, и языки на языки разные?
Разве не слышишь ты, море горделивое и величавое, как целые сонмы песчинок надвигаются на тебя из пустынь земных или островов человеческих? Как отвоевывают у тебя, у глубин твоих молчаливых день за днем и шаг за шагом пространство жизненное, соединяющее? Разве не можешь понять, море пурпурно-лучезарное, что подобно тому, как капля не может существовать без капли, так не может существовать песчинка без песчинки? Подобно тому, как реки неизбежно впадают в моря и океаны, точно так же воссоединяются острова средние и островки небольшие с землями обширными и плодоносными, а народы дикие и воинственные с народами просвещенными и богопослушными.
И было дано мне знамение свыше, о, синеокое и вдаль бегущее, что где-то там, где ты сливаешься с небом, есть другая чем-то похожая на нашу и вместе с тем совершенно особенная страна. И живут там похожие и не похожие на нас люди. И говорят они на странном, диковинно для нашего уха звучащем языке. И произрастают там растения гигантские и неповторимые. И водятся в зарослях тех животные чудные и птицы, суетливые и голосистые. И отличаются люди те от нас, и растения, и птицы, и животные странные. И возводят люди те храмы божественные, и приносят жертвоприношения частые. Но отличаются храмы те и жертвоприношения частые от синагог наших и обычаев наших здешних, как свет Луны от света Солнца отличается. И светит одна религия отраженным светом другой. И другая светит отраженным светом первой. Зачем внесло ты, о, море великое и несправедливое, сумятицу и раздор в песчинки, народы и души наши? Зачем не ограничилось ты очищением грехов наших? Зачем завертело и забурлило людские судьбы в водовороте бурь и событий? Зачем не позволило уповать на тебя, как на небеса, нам грешным? Зачем раздробило утлые лодки жизней многочисленных о жесткие ребра волн? Зачем похоронило на дне своем поколения песчинок убиенных?
Едва умолкли в седой пряди волн последние слова Иелоны, как вдруг почудилось защитнику душ и судеб человеческих, что шепчет ему в ответ море:
— Прав ты и не прав, Иелона-проповедник. Много общего у меня с небесами. Но море — я, а небеса — они. И волнуюсь я и трепещу пред ними. И манят, и влекут и управляют они мною так же, как и людьми, и животными, и растениями разными. И простираются длани мои к берегам и судьбам человеческим по законам небесным чудодейственным, но не морским прихотливым. Пройдут годы и тысячелетия, и обуздает человечество стихию и морскую, и небесную, и невидимую. И познает свои первоистоки и цель, бесконечную и благородную. Но особенно и чудодейственно будет это знание. И изменит оно саму природу и жизнь человеческую. И будет эта жизнь в главном своем жизнью невидимой или духовной и лишь в незначительной части своей — жизнью обыденной или плотской. Века минут, за ними тысячелетия, и лишь когда звездный дождь пройдет над Землей — познает человек стихию небесную эфемерную. Уйдет вперед человеческое знание, и научатся люди строить небесные лодки скоростные, чтобы плавать на них меж звездами, как между островами. И не стану причинять я зла людям такого, какое причиняю сегодня. И восстанут небеса и покажут свою силу великую, устрашающую, людям, какую сегодня являю я. Но это будет лишь промежуточный шаг между жизнью уже неземной, но еще не невидимой или первозданно духовной.
Страница 18 из 66
