Доброй смерти всем вам

— И получить разрыв сердца, — я снял перчатки, бросил в цилиндр не глядя. Попал.

— Тогда зачем ты явился?

— Неужели вы не знаете?

Может быть, я имел в виду нечто другое, но когда наклонился к лицу Мари, из-под ворота выскользнул мой рубиновый кулон. Она только и смогла произнести:

— Это… живое? То самое? До сих пор ждёт?

— Дирги и все вещи, относящиеся к диргам, — умеют сохранять жизнь. И умеют ждать практически бесконечно. Оба искусства мы довели до виртуозности.

— Что я могу для тебя сделать помимо исповеди? Ну да, вы не берёте платы, но подарок…

— Дитя, — ответил я. — Тогда я посовестился. Тогда я не знал в точности, как это сделать, даже — как завести разговор о таком с другими сородичами. Теперь дело обстоит иначе.

— Теперь уже поздно.

— Ничуть, Ты понимаешь, о чём я, Мари? Не о жизни. Те более не о соитии. Лишь о малой частице тебя самой.

Моя нагая рука проникла внутрь потных одеял и погладила впавший, как у недавней родильницы, живот. Кажется, вся старческая мерзость отложилась на бёдрах и ягодицах. Или просто мои пальцы обладают свойством воскрешать былое?

— Ты не сможешь сделать ничего такого без моего согласия, — в голосе Мари звучал не приказ, а скорее просьба об избавлении.

— Не смогу. У нас тоже имеется своя этика. Но уж поверь мне, сейчас ты ничего бы не заподозрила. Наша собственная химия покрепче опия и эфира вместе взятых.

— Тогда я хочу того, что ты сказал, больше всего на свете. Больше рая, о котором стало так модно говорить. Сын Антуана? Сын нас двоих?

— Если получится — даже троих. Там есть нечто и от меня.

Я усыпил её. Потом вынул из тросточки остро заточенную рапиру и сделал разрез. За прошедшие десятилетия я успел многое обдумать: нам не понадобится вся матка. Нечто вроде сквозной биопсии. Крошечный конус, который сразу же окажется в плоском матовом флаконе из-под вездесущей парфюмерии. Разрез останется незаметен. Даже крови почти не будет.

И ещё до того, как я уйду из комнаты, Мари погрузится в непробудный сон с удивительной красоты сновидениями.

— Погоди, дед, — сказал я. Почему-то мне попало на язык словцо, которым люди именуют почтенного старца вне связи с родством. — О парижском восемьсот тридцать шестом я не помню ничего, кроме завершения Триумфальной Арки на Площади Звезды. Еще Месье, Карл Десятый, умер от холеры в Герце.

— Еще бы тебе помнить всякие мелочи, — ответил он, — ты же тогда обгорел едва ли не до костей. Пришлось отключить почти все жизненные функции и вдобавок запустить регенерацию совершенно особого вида.

Ну да, теперь всё воскресло. Лакуна заполнилась, наконец. В тот день меня вызвали к старику, из милости прозябавшему в одном из домашних пансионов квартала Марэ. Когда я там находился, трехэтажная развалюха внезапно загорелась: люди не приучены сопоставлять сравнительную возгораемость материалов. Как результат, спаслись все, старец впоследствии даже обрёл супругу, а на меня рухнула горящая крыша. Всей тяжестью.

Ингольв, получив на руки головёшку, которая исправно вытянулась во фрунт и всеми силами пыталась не издавать непристойных звуков, сначала отыскал некую секретную точку позади шеи, нажатие на которую сняло боль вместе с сознанием. А потом решился на экстренную подсадку.

Как я понял, вначале отец желал провести эксперимент на самом себе и вполне мог быть уверен в успехе. Внутри той самой нашейной капсулы уже началось деление, в красных водах плавала некая точка, доступная острому глазу. Но когда ему вручили тело родственника, на первый взгляд годное лишь для гроба, внезапно вспомнил, что человеческий зародыш обладает свойством восстанавливать окружающие ткани почти в такой же мере, как и диргский.

Итак, Ингольв приложил эту своеобразную «мушку» к моему животу, накрыл лоскутом женской матки, к тому времени слегка разросшимся в питательной среде, и присовокупил к этому несколько образцов нашей кожи, снятой при помощи ланцета и доброй порции только что открытого хлороформа. А потом примотал всю конструкцию бинтами.

Окончательно я очнулся месяца через три, уже после родов. В полном здравии и даже более того.

Мой сын — или мой близнец — по виду был обыкновенным годовалым младенцем. Его усыновили братья Дюпон де Немур, в свое время вхожие к моим любимым супругам-химикам, и увезли в Новый Свет. Больше я его не видел, хотя слышал немало. Истинное Дитя Чуда: это имя куда более пристало моему мальчику, чем графу Шамбору, посмертному сыну герцога Беррийского и внуку Великого Месье. Поговаривали, что его приёмный отец, старший из братьев, имел короткий, но впечатляющий флирт с «Госпожой Порох» (тот самый, о котором упомянул Дед), который закончился, как и положено, взрывом её своеволия. Года примерно за три до гибели супруга, который всё же оставался для моей госпожи человеком превыше всех прочих смертных.