Мы практически неотличимы от вас. Хорошо, но без вызова одеты — нет, ни в коем случае не в чёрное, последнее обрело статус пошлости куда раньше известного сериала о «мэнз ин блэк»…
Добавить в моё избранное
64 мин, 43 сек 15527
И что секреты изготовления самой лучшей в мире горючей смеси пересекли океан вместе с новорожденным в качестве приданого…
В последнем я не уверен, а первое слишком очевидно.
Сам я выздоровел полностью, но стал иным, будто во мне поселились две разных личности. Понадобилось некоторое время, чтобы они пришли к согласию: я смеялся потом, что предметом спора были биохимия вкупе с биофизикой, которыми я не увлекался ранее.
Дед Инги на радостях, что всё так хорошо закончилось, решил податься в монахи-трапписты.
Реабилитированному мсье Антуану воздвигли памятник.
26. Синдри
Потом прадед легким манием руки отпустил всех. Старшие сидели или наполовину стояли, оттого и убрали свои тушки раньше нас, младшеньких. В процессе выпутывания из лотоса Стан успел фыркнуть раза два от избытка эмоций, а я — потихоньку рассмотреть папу Хьяра с тылу, милашку Трюга — с фасадной части (из благоговения отступал передом), а маму Руну — сразу сзади и в профиль. Должно быть, хотела выложить своё особое мнение по поводу, но благоразумие победило. Дед Инги сидел, как памятник Петру Первому на берегах Невы. (Вот откуда в мои мозги проскользнула цитата — из «Полтавы».)
Когда и мы, наконец, раскланялись, он поднялся с сиденья и медленно заструился к окну. Дверь за нами ещё не затворилась, а уже для старого эремита не стало никого и ничего.
— Ну и как всё это понимать? — высказался мой продвинутый нерд. — Благословение, типа, или проклятие?
Я очень выразительно пожала плечами под его рукой.
— Как тебе угодно. Как угодно мне.
— Ты-то как прочитываешь это средневековую слезодавилку?
— Это разгар Нового Времени, — поправила я.
— Что: террор? Гильотина?
— Пароль — гильотина, отзыв — Гитлер. Очень любил этот механизм.
— Ну, отчасти ты права. Уточним формулировку. Родимые пятна Средневековья на фоне всестороннего прогресса.
— Родимые пятна капитализма на лице светлого социалистического будущего. Та же логика. Ты с какого года в Стекольне обретаешься?
Вместо ответа они сдавил мои плечики так, что они едва не стукнулись друг о дружку:
— Женщина, никогда не спорь с мужчиной — это мешает природному изяществу манер. Мужчина, никогда не спорь с женщиной — это неразумно и вообще не имеет смысла.
Взрослых диргов нам демонстративно не попадалось: думайте сами, решайте сами, так сказать. Детишки, выпущенные из подвала древностей, восторженно уцепились за мои штанцы, едва не опрокинув на пол. Станислав ласково отодрал их поодиночке: почему-то к нему никто из них не прилип.
— Давай отсюда выбираться, лоли, — сказал он. — Уныло всё как-то. Даже стишки сами собой нанизываются. Не рад, явившись на твой зов, не счастлив, слыша поученье: гордыни радужный покров до времени изъело тленье.
Что иначе было никак нельзя, до него никак не доходило. А ведь сам же распинался за идеальные родоплеменные отношения в том письме. Письме, которое впервые меня насторожило.
— Стан, ладно, выйдем в парк. Он у нас в английском вкусе — сплошняком зарос дубами и руинами, — согласилась я.
Это в том смысле, что не подглядят и не подслушают. Сердиться на Трюггви за недавнее прошлое мне просто духу не хватало, но присутствовать на абсолютно мирных переговорах никто из моей родни права не имел. Это вам не Ритуал, сэры и леди. Пускай даже искажённый.
В угрюмом молчании мы вышли с чёрного хода и погрузились в тёмно-зелёный мрак. Под ногами скользил влажный мох, которым затянулись тропинки, целые бороды свисали с ветвей, окутывали проёмы искусственных гротов и стену безбашенного замка. Папоротник-орлец разворачивал свои опахала на узких луговинах. В пруду плавали нимфеи и ненюфары, которые этим летом слегка потеснил водяной гиацинт. Дольмены пытались изобразить из себя кукольный домик или гномью конуру. Склеп гостеприимно распахнул бронзовые двери с двусторонней чеканкой по мотивам Калло — трупного цвета патина щедро одела все выпуклости. Внутри, как из-под толстого слоя морской воды, белел мраморный кенотаф. Прежний хозяин ещё в середине позапрошлого века наворотил тут всякой готичности, а потом то ли умер, то ли эмигрировал, завещав особняк под пролетарскую здравницу. Но как-то здесь никого не прижилось: по дому гуляли сквозняки, выдувая крупицы человеческого тепла и временами обрушивая потолочную лепнину или малярную стремянку, парк кишел бойцовыми отрядами чёрных крыс. Дератизирированию и перестройке всё это не подлежало: грунт был зыбучий и съедал любые фундаменты. Так что когда Хьярвард положил глаз на заброшенную деревенскую усадьбу, здесь размещался полуофициальный городской туалет. Уже давно взятый в кольцо многоэтажек.
С крысами и гадюками мы тепло поговорили, параллельно заставив браконьеров уважать частную собственность. Человеческие отходы послужили отличным сырьем для саженцев, гармонирующих с общей мрачностью колорита.
В последнем я не уверен, а первое слишком очевидно.
Сам я выздоровел полностью, но стал иным, будто во мне поселились две разных личности. Понадобилось некоторое время, чтобы они пришли к согласию: я смеялся потом, что предметом спора были биохимия вкупе с биофизикой, которыми я не увлекался ранее.
Дед Инги на радостях, что всё так хорошо закончилось, решил податься в монахи-трапписты.
Реабилитированному мсье Антуану воздвигли памятник.
26. Синдри
Потом прадед легким манием руки отпустил всех. Старшие сидели или наполовину стояли, оттого и убрали свои тушки раньше нас, младшеньких. В процессе выпутывания из лотоса Стан успел фыркнуть раза два от избытка эмоций, а я — потихоньку рассмотреть папу Хьяра с тылу, милашку Трюга — с фасадной части (из благоговения отступал передом), а маму Руну — сразу сзади и в профиль. Должно быть, хотела выложить своё особое мнение по поводу, но благоразумие победило. Дед Инги сидел, как памятник Петру Первому на берегах Невы. (Вот откуда в мои мозги проскользнула цитата — из «Полтавы».)
Когда и мы, наконец, раскланялись, он поднялся с сиденья и медленно заструился к окну. Дверь за нами ещё не затворилась, а уже для старого эремита не стало никого и ничего.
— Ну и как всё это понимать? — высказался мой продвинутый нерд. — Благословение, типа, или проклятие?
Я очень выразительно пожала плечами под его рукой.
— Как тебе угодно. Как угодно мне.
— Ты-то как прочитываешь это средневековую слезодавилку?
— Это разгар Нового Времени, — поправила я.
— Что: террор? Гильотина?
— Пароль — гильотина, отзыв — Гитлер. Очень любил этот механизм.
— Ну, отчасти ты права. Уточним формулировку. Родимые пятна Средневековья на фоне всестороннего прогресса.
— Родимые пятна капитализма на лице светлого социалистического будущего. Та же логика. Ты с какого года в Стекольне обретаешься?
Вместо ответа они сдавил мои плечики так, что они едва не стукнулись друг о дружку:
— Женщина, никогда не спорь с мужчиной — это мешает природному изяществу манер. Мужчина, никогда не спорь с женщиной — это неразумно и вообще не имеет смысла.
Взрослых диргов нам демонстративно не попадалось: думайте сами, решайте сами, так сказать. Детишки, выпущенные из подвала древностей, восторженно уцепились за мои штанцы, едва не опрокинув на пол. Станислав ласково отодрал их поодиночке: почему-то к нему никто из них не прилип.
— Давай отсюда выбираться, лоли, — сказал он. — Уныло всё как-то. Даже стишки сами собой нанизываются. Не рад, явившись на твой зов, не счастлив, слыша поученье: гордыни радужный покров до времени изъело тленье.
Что иначе было никак нельзя, до него никак не доходило. А ведь сам же распинался за идеальные родоплеменные отношения в том письме. Письме, которое впервые меня насторожило.
— Стан, ладно, выйдем в парк. Он у нас в английском вкусе — сплошняком зарос дубами и руинами, — согласилась я.
Это в том смысле, что не подглядят и не подслушают. Сердиться на Трюггви за недавнее прошлое мне просто духу не хватало, но присутствовать на абсолютно мирных переговорах никто из моей родни права не имел. Это вам не Ритуал, сэры и леди. Пускай даже искажённый.
В угрюмом молчании мы вышли с чёрного хода и погрузились в тёмно-зелёный мрак. Под ногами скользил влажный мох, которым затянулись тропинки, целые бороды свисали с ветвей, окутывали проёмы искусственных гротов и стену безбашенного замка. Папоротник-орлец разворачивал свои опахала на узких луговинах. В пруду плавали нимфеи и ненюфары, которые этим летом слегка потеснил водяной гиацинт. Дольмены пытались изобразить из себя кукольный домик или гномью конуру. Склеп гостеприимно распахнул бронзовые двери с двусторонней чеканкой по мотивам Калло — трупного цвета патина щедро одела все выпуклости. Внутри, как из-под толстого слоя морской воды, белел мраморный кенотаф. Прежний хозяин ещё в середине позапрошлого века наворотил тут всякой готичности, а потом то ли умер, то ли эмигрировал, завещав особняк под пролетарскую здравницу. Но как-то здесь никого не прижилось: по дому гуляли сквозняки, выдувая крупицы человеческого тепла и временами обрушивая потолочную лепнину или малярную стремянку, парк кишел бойцовыми отрядами чёрных крыс. Дератизирированию и перестройке всё это не подлежало: грунт был зыбучий и съедал любые фундаменты. Так что когда Хьярвард положил глаз на заброшенную деревенскую усадьбу, здесь размещался полуофициальный городской туалет. Уже давно взятый в кольцо многоэтажек.
С крысами и гадюками мы тепло поговорили, параллельно заставив браконьеров уважать частную собственность. Человеческие отходы послужили отличным сырьем для саженцев, гармонирующих с общей мрачностью колорита.
Страница 59 из 69
