Светозар любил бывать в Лесу. Еще когда ему было лет пять, он заставлял свою мать беспокоиться, надолго убегая за пределы расчищенного вокруг деревни поля — туда, где в сумраке ветвей, сплетающихся где — то под самым небосводом, запутались вечерние тени, где усыпляюще журчали ручьи и все было полно таинственной, непрекращающейся жизни.
Добавить в моё избранное
196 мин, 16 сек 13297
Но уж лучше, как ты сказал — «жрать крыс», чем самому стать твоим завтраком. Одна надежда — может быть, ты мною отравишься?
— Ты слишком самоуверен, рифмоплет. И я знаю, почему — тебе нечего терять, у тебя нет ни дома, ни семьи… Такие, как ты, только и способны, что вечно бунтовать.
— У меня нет ничего? Хейд, ты зря это сказал!
— О, я знаю, что ты скажешь — у тебя есть твой народ, твоя «Родина»…
— И это — тоже. А еще есть солнечный свет, и мои песни, и… но ты этого никогда не поймешь.
— Солнечный свет такой же «твой», как и чей угодно еще. А песни — что ж, может быть, я тоже хочу их послушать?
Кто — то в черном плаще сунул в руки менестрелю великолепную арфу. Вальгаст тронул, полуприкрыв глаза, струны — и сказал:
— Хорошо, Хейд. Жаль, что это не моя старая, но звонкая спутница… но я спою для тебя.
Он еще раз прикоснулся к струнам. Родился негромкий звук, шелестом рассеявшийся в темноте, среди военачальников и графов Хейда. Вальгаст больше не смотрел ни на них, ни на самого повелителя вампиров — он поднял лицо вверх, и его глаза незряче устремились туда, где за толщей каменных блоков — он чувствовал это! — сияло Солнце. Губы менестреля что — то прошептали, и он запел. Негромко, сдержанно, без особого надрыва… Но все громче и громче:
Ты пой, струна, ты плачь, струна,
В огне родная сторона,
И дом, и сад разорены,
И песни птичьи не слышны.
Ты пой, струна, зови, струна -
Ведь Родина у нас одна,
И пусть проклятье поразит,
Того, кто в битве побежит!
Восстанем, братья! Кровь за кровь!
Мечи пусть укрепит Любовь,
И Ненависть пусть закалит
Того, кто ворогов разит!
Пуст торжествует вражий царь!
Мы помним — говорили встарь:
«Раб — мертв при жизни, а герой»
и после гибели живой!
Запомни, враг! Придет наш час,
Ничто не остановит нас,
Мечи тьму ночи разорвут,
И вражьи стяги упадут!
Запомни, черный царь — тиран,
В сердцах посеявший обман -
Во прахе будешь ты лежать,
И ворон будет труп терзать!
Звени, струна, зови, струна -
Идет Священная Война!
Вставай с колен, свой меч бери -
Врага с земли своей гони!
Вальгаст замолчал. Его глаза вновь встретились с глазами Хейда, и менестрелю показалось, что что-то изменилось во взоре завоевателя. Однако голос повелителя вампиров звучал так же насмешливо, как и прежде:
— Теперь я понимаю, почему тобою так восхищались взбунтовавшиеся рабы. Поистине, поэт может придать благородный облик чему угодно! Но здесь, среди истинных господ, подобным песням нет места.
Вальгаст еще более внимательно пригляделся к всемогущему собеседнику — и ответил:
— Однако ты сам приказал мне петь. А значит, по чему — то человеческому ты все — таки тоскуешь…
Неожиданно Хейд поднялся с трона, стремительно подошел к Вальгасту и схватил его с нечеловеческой силой за волосы, заставив отклониться назад и зажмуриться от боли. Блеснул клинок повелителя вампиров — и обезглавленное тело рухнуло на пол, заливая все вокруг кровью. Хейд же воздел над собою голову менестреля, по-прежнему крепко вцепившись в волосы и крикнул, наводя трепет на стоявших по сторонам вампиров:
— Ну?! Где твои братья, которых ты призывал взяться за мечи? Где твои песни, твое Солнце? Что, ты и сейчас будешь предрекать мне падение и гибель? Твой Светозар и его разбойники уже почти уничтожены, и так же я раздавлю любого, кто посмеет ломать созданный мною порядок! Ну, так обречен ли я? Погибну ли? Что ты теперь скажешь?
И вдруг отрубленная голова распахнула веки, страшным, ослепительным взглядом небесно — голубых глаз пронизав Хейда. Завоеватель выронил ее, но тут же со злостью пнул сапогом и обернулся к рядам своих графов:
— Уберите тело этого ублюдка!
Яростные порывы ветра, снег, усталость, голод, боль незаживающих ран и холод, страшный, непрекращающийся, вечный холод серо — ледяных гор — все эти бичи обрушились на отступавшую армию Светозара, царя венетам…
Хлопья снега лезли в глаза, в нос, набивались за шиворот. Затем они таяли, причиняя дополнительные холод и неудобство, особенно попадая на раны. Катастрофически не хватало теплой одежды — много ткани было пущено на повязки, а теплыми плащами укрывали раненых и обессилевших, которых несли буквально на себе. Лошадей царь также приказал беречь, хотя заготовленный на равнинах корм для них стремительно иссякал. Впрочем, лошади были жизненно необходимы — они тащили повозки, в которых сидели совсем уж ослабевшие воины, жены и дети.
Это был немыслимый и страшный переход! Люди заходились истошным кашлем, харкали на снег кровью, а потом слабели и падали на землю, уже не в силах подняться.
— Ты слишком самоуверен, рифмоплет. И я знаю, почему — тебе нечего терять, у тебя нет ни дома, ни семьи… Такие, как ты, только и способны, что вечно бунтовать.
— У меня нет ничего? Хейд, ты зря это сказал!
— О, я знаю, что ты скажешь — у тебя есть твой народ, твоя «Родина»…
— И это — тоже. А еще есть солнечный свет, и мои песни, и… но ты этого никогда не поймешь.
— Солнечный свет такой же «твой», как и чей угодно еще. А песни — что ж, может быть, я тоже хочу их послушать?
Кто — то в черном плаще сунул в руки менестрелю великолепную арфу. Вальгаст тронул, полуприкрыв глаза, струны — и сказал:
— Хорошо, Хейд. Жаль, что это не моя старая, но звонкая спутница… но я спою для тебя.
Он еще раз прикоснулся к струнам. Родился негромкий звук, шелестом рассеявшийся в темноте, среди военачальников и графов Хейда. Вальгаст больше не смотрел ни на них, ни на самого повелителя вампиров — он поднял лицо вверх, и его глаза незряче устремились туда, где за толщей каменных блоков — он чувствовал это! — сияло Солнце. Губы менестреля что — то прошептали, и он запел. Негромко, сдержанно, без особого надрыва… Но все громче и громче:
Ты пой, струна, ты плачь, струна,
В огне родная сторона,
И дом, и сад разорены,
И песни птичьи не слышны.
Ты пой, струна, зови, струна -
Ведь Родина у нас одна,
И пусть проклятье поразит,
Того, кто в битве побежит!
Восстанем, братья! Кровь за кровь!
Мечи пусть укрепит Любовь,
И Ненависть пусть закалит
Того, кто ворогов разит!
Пуст торжествует вражий царь!
Мы помним — говорили встарь:
«Раб — мертв при жизни, а герой»
и после гибели живой!
Запомни, враг! Придет наш час,
Ничто не остановит нас,
Мечи тьму ночи разорвут,
И вражьи стяги упадут!
Запомни, черный царь — тиран,
В сердцах посеявший обман -
Во прахе будешь ты лежать,
И ворон будет труп терзать!
Звени, струна, зови, струна -
Идет Священная Война!
Вставай с колен, свой меч бери -
Врага с земли своей гони!
Вальгаст замолчал. Его глаза вновь встретились с глазами Хейда, и менестрелю показалось, что что-то изменилось во взоре завоевателя. Однако голос повелителя вампиров звучал так же насмешливо, как и прежде:
— Теперь я понимаю, почему тобою так восхищались взбунтовавшиеся рабы. Поистине, поэт может придать благородный облик чему угодно! Но здесь, среди истинных господ, подобным песням нет места.
Вальгаст еще более внимательно пригляделся к всемогущему собеседнику — и ответил:
— Однако ты сам приказал мне петь. А значит, по чему — то человеческому ты все — таки тоскуешь…
Неожиданно Хейд поднялся с трона, стремительно подошел к Вальгасту и схватил его с нечеловеческой силой за волосы, заставив отклониться назад и зажмуриться от боли. Блеснул клинок повелителя вампиров — и обезглавленное тело рухнуло на пол, заливая все вокруг кровью. Хейд же воздел над собою голову менестреля, по-прежнему крепко вцепившись в волосы и крикнул, наводя трепет на стоявших по сторонам вампиров:
— Ну?! Где твои братья, которых ты призывал взяться за мечи? Где твои песни, твое Солнце? Что, ты и сейчас будешь предрекать мне падение и гибель? Твой Светозар и его разбойники уже почти уничтожены, и так же я раздавлю любого, кто посмеет ломать созданный мною порядок! Ну, так обречен ли я? Погибну ли? Что ты теперь скажешь?
И вдруг отрубленная голова распахнула веки, страшным, ослепительным взглядом небесно — голубых глаз пронизав Хейда. Завоеватель выронил ее, но тут же со злостью пнул сапогом и обернулся к рядам своих графов:
— Уберите тело этого ублюдка!
Яростные порывы ветра, снег, усталость, голод, боль незаживающих ран и холод, страшный, непрекращающийся, вечный холод серо — ледяных гор — все эти бичи обрушились на отступавшую армию Светозара, царя венетам…
Хлопья снега лезли в глаза, в нос, набивались за шиворот. Затем они таяли, причиняя дополнительные холод и неудобство, особенно попадая на раны. Катастрофически не хватало теплой одежды — много ткани было пущено на повязки, а теплыми плащами укрывали раненых и обессилевших, которых несли буквально на себе. Лошадей царь также приказал беречь, хотя заготовленный на равнинах корм для них стремительно иссякал. Впрочем, лошади были жизненно необходимы — они тащили повозки, в которых сидели совсем уж ослабевшие воины, жены и дети.
Это был немыслимый и страшный переход! Люди заходились истошным кашлем, харкали на снег кровью, а потом слабели и падали на землю, уже не в силах подняться.
Страница 44 из 54
