Зверь

— Scheisse, — произнес я, нервно прикуривая сигарету от только что выкуренной.

Происшествие, конечно, крайне поганое, но это еще не означает, что операцию надо сворачивать. Ничуть! Любая профессия накладывает свой отпечаток на человека. Так, например, милиционер видит в каждом, прежде всего, преступника, и старается, словно рентгеном, проникнут в голову всякого. Для врача любой человек — лишь набор тканей, костей и органов, которые, порой, приходится резать скальпелем. Учителя, особенно школьные, считают всех безмозглыми болванами, привыкнув смотреть на своих подопечных свысока. Есть еще одна профессия — профессия убивать и посылать на смерть. В первый раз… не сказал бы, что это было трудно — в том уравнении, с единственной переменной, были лишь одна неизвестная с двумя значениями — или я, или меня. Дальше — больше. Все привычнее и привычнее. Справедливости ради, стоит заметить, что убивал я исключительно по приказу Родины и партии, еще в те времена, когда Россия была другой — ein reich, ein volk, ein generalsekretДr… да и со врагами тогда понятнее было… Впрочем, я не об этом. Постепенно к смерти относишься все спокойнее и спокойнее. Даже к такой несуразной. И трезвости мысли не теряешь, а особенно, когда от четкости действий зависит жизнь еще, по меньшей мере, одного человека, и этот человек — маленькая девчонка, оказавшаяся в руках террористов.

— Так, Калач, Татарин, Мищ, слушай мою команду — Игоря похоронить, и aufgesessen, — приказал я. — На все про все — двадцать минут. Исполнять.

— Есть, — ответил Калач.

— Jawohl, mein fuhrer, — козырнул Булат.

— Ты подожди! — поднялся с карачек Маркин. — Ты что, хочешь здесь его оставить?

— А ты что предлагаешь, с собой его взять? — вспылил я. — Еще неизвестно…

Тут я чуть не сорвался, почти крикнув, что еще неизвестно, вернемся ли мы сами, но вовремя спохватился. Настроение и так не красноармейское.

— Еще неизвестно, сколько мы прокатаемся, — закончил я.

— Но, Евген, это, как-то… — продолжал зудеть гонщик.

Признаться, я уже не в первый раз пожалел, что взял его с собой. Не осталось в Герке того стержня, того кремня, который был в нем десять лет назад. Погнулся, однако. А то и вовсе — потерялся.

— Halt die fotze! — заорал я. — Вперед, машину заводи.

Похоронив везунчика под ивой на берегу реки, без оружейного салюта, как это обычно принято, с крестом из двух связанным палок, мы продолжили путь. Впереди снова шел ТБС со спаркой КПВТ, оборудованный колейным минным тралом, за ним — командирская машина. Бойцы еще не отошли от утреннего происшествия, потому путь проходил в гробовой тишине. Да, пожалуй, именно в гробовой — самое подходящее слово. Лишь Калач игрался с небольшим светильником в салоне транспорта, изобразив ладонью фигуру, отбрасывавшую на противоположной стене тень, точно собачья голова. Вначале сержант ее просто гавкал, а потом начал изображать завывания. Вскоре и это ему надоело, и боксер вернулся к поглаживанию своего револьвера.

— Командир, — первым нарушил тишину Татарин. — Я все спросить тебя хочу… что ты все время по-немецки шпрехаешь? Нет, в ГРД — оно понятно было, а сейчас-то?

Хм… признаться, никогда об этом не задумывался. Так что теперь, отвечая, придется придумывать на ходу. А, значит, любое объяснение снайпер сочтет отмазкой. Не потому, что я на самом деле не хочу сказать, как есть, а потому что и впрямь — никогда не задумывался над этим. Просто шпрехал, и все.

— Интересный вопрос, — произнес я после недолгих размышлений. — Наверно, потому, что дома у меня, чаще всего, по-немецки говорили. Отец-то у меня немец — Алекс, а не Александр, если по правде.

— Ха! — усмехнулся Булат. — Только не надо вешать мне лапшу на уши, что Железняк — немецкая фамилия! Или это по матери?

— От отца, — заверил я. — Вернее, от деда. Звали его Пауль Эйзенштейн… из немецких коммунистов. До войны он с Фердинандом Порше — еще с тем, отцом, над «Жуком» работал, во время войны — над kampfpanzer«Tiger». Правда, на серийном танке от дедовского «Тигра» осталась лишь башня, но один черт! Кстати, на тех шасси, что сделал мой дед и Порше, в сорок третьем были построены самоходные пушки Sturmgeschutz PaK.43/2, которые у нас так и назывались — «Фердинанд», в честь Порше…

— А как твой дед, после всего этого, сорок пятый-то пережил? — удивился Закиров.

— Сказал же — коммунист дед был до мозга костей, антифашист, впрочем, как и большинство немцев. Не у всех же фляга, как у Гитлера, бежала. Ему приказали — он сделал. Кстати, и специалист, наверно, очень неплохой был. Да, башка у деда вообще отлично варила. Чекисты пылинки с него сдували, но и приглядывать не забывали. В конце сорок третьего попал в плен, а после войны работал в НТБА.

— В чем-чем? — не понял боец.

— НТБА — Научно-Техническое Бюро Автомобилестроения — был такой полусекретный институт, созданный на территории ГДР.