Единорог

Мужчина посмотрел на меня поверх банки. Мне вспомнилось, что я уже сравнивала его глаза с глазами плюшевой игрушки.

— Меня зовут Асмодей, — сказал он, — Несомненно, вы уже раньше слышали это имя. Впрочем, возможно, и не слышали, в таком случае я позволил бы себе посетовать на однобокость вашего образования.

Я откинулась на стуле и посмотрела на мужчину, вертя в руках ложечку.

— Асмодей, — сказала я, — это некий бес, насколько я помню, из еврейских легенд. Чтото там, связанное с Товией, и еще с Соломоном. Помоему, Асмодей даже не засветился в Ветхом Завете.

— Увы, это так.

— Так вы еврей?

— Я, — сказал он, впервые на моей памяти улыбнувшись, — Асмодей, се мое имя и сущность, и никем иным, кроме Асмодея, я не являюсь и являться не могу. В смысле бытия, а не в смысле явления как принятия иного облика. Хотя не могу не согласиться с тем, что из слов еврей и Асмодей получается не слишком хорошая, но все же рифма.

— Ладно, — сказала я, — хорошо, Асмодей. У меня есть знакомый, который называет себя Волком. Серьезный такой человек, журналист, организатор Лиги начинающих журналистов, с подростками работает. А другой, не менее серьезный мужчина, носил когдато имя Прошу Прощения. Индейцем он при этом не был. С этой точки зрения вы можете называть себя как угодно, хоть Илуватаром, вреда от этого не будет.

— Вы затронули интересную проблему, — сказал он, — А если бы я назвал себя, к примеру, Христом или, скажем, Кришной?

— С этим сложнее, — сказала я.

Наша беседа стала принимать какойто абсурдный оттенок. Но я этому не удивлялась, не удивлялась тому, что сидим и треплемся то ли о мифологии, то ли об именах, а ведь совсем недавно я считала его своим преследователем и вся горела праведным негодованием. И куда что делось? Похоже, я так и не пробудилась, хотя мой зеленый туман исчез. Дело было, наверное, вовсе и не в зеленом тумане, я просто спала наяву, и зеленый туман был здесь не при чем — ну, прокружил и исчез, с кем не бывает.

Асмодей продолжал:

— То есть, чем известнее имя, тем меньше шансов носить его и не производить вреда?

— Чтото в этом роде.

— Ведь Илуватар — это, в общемто, тоже бог, и, в отличие от того же Христа, богсоздатель. Кстати, вы что же, Валерия, увлекаетесь Толкиеном?

— Упаси боже, — сказала я совершенно серьезно, — Но я его читала.

Будто в чемто плохом признавалась.

— Не каждый, кто читал Толкиена, может с ходу вспомнить, кто таков был Илуватар.

— А вы? — сказала я, — Вы, часом, не толкиенист? Для средневекового беса это, знаете, всетаки слишком.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Знаете, — сказала я, — я гдето читала, что всякий культурный человек должен прочитать Толкиена.

— Оправдываетесь?

— Наверное, — сказала я, — Мне нравится Толкиен. Просто как писатель. Знаете, из всех, кто писал фэнтэзи, он был единственным, кто писал не фэнтэзи, а именно сказание. Сказку, легенду, но вовсе не фэнтэзи. А я люблю сказания. И еще, каюсь, мне нравятся толкиенистские анекдоты. Хотя большинство из них сочиняются по принципу: «не смешно, зато про войну». Могу даже вам рассказать парочку.

— Расскажите, — сказал Асмодей, — любопытно будет послушать.

— А вы фактуруто знаете? — сказала я, — А то непонятно будет. Ладно, рассказываю. Ползут девять червяков мимо Изенгарда. Один, с золотой короной на голове, говорит: «Что, ребята, до Сарумана докопаемся?». А другой в ответ: «Молчи, Ангмарский. До Гэндальфа уже докопались».

— Смешно, — сказал Асмодей, но даже не улыбнулся.

— Ничего вам не смешно. Вы сказали, что вас заинтересовала создавшаяся вокруг меня ситуация.

— Да, я это говорил.

— Не означает ли это, что вы ориентируетесь в этой самой ситуации?

— Знаете, Валерия, — сказал он после некоторого молчания, — ваши чувства мне понятны, но они неприятны мне с эстетической точки зрения. Вы словно хотите заглянуть в конец книги.

— Нет, это не книга! Это моя жизнь. Это моя жизнь, слышите?

— Мне кажется, вы, люди, очень мало замечаете, что это — именно «ваша жизнь».

— Ах, да, — сказала я, — Вы же не человек, вы же вроде бес.

— Не без того, — согласился Асмодей, — Но вернемся к нашей теме. Мне кажется, что люди в большинстве своем просто тупо живут, мечутся, не замечая, что проходит их единственная, богом данная жизнь.

— А я верю в реинкарнацию, — пробормотала я.

— У вас только одна жизнь, Валерия.

Я взглянула на него от чашки, удивленная его странным, неоспоримым тоном.

— У людей? Или у меня?

— У вас, Валерия, у вас.

Он сказал он это так уверенно, что я неожиданно поверила. У меня одна жизнь, и когда придет мне пора умирать, я умру навсегда, чего бы я там не думала про реинкарнацию и прочую чепуху.