Единорог

А Валера поднял взъерошенную голову и заглянул мне в лицо.

— Лер, извини, глупо пошутил. Что ты молчишь?

— Давай, — сказала я тихо, на одном выдохе.

Валерка посмотрел на меня так, будто проверял, здесь ли я вообще или растаяла в воздухе.

— Ты не передумаешь? — спросил он шепотом.

— Нет.

— У меня паспорт с собой, пошли подадим заявление. Лер?

— Пошли, — сказала я.

Странно все вышло и глупо. Валерка долго торчал в ванной, вышел бледный и с мокрыми волосами. Пришлось сушить его феном, правда, он порывался так пойти, но я это дело быстро пресекла. Неожиданно я почувствовала, что приобрела над ним какуюто власть. И ему это нравиться. Я сушила ему волосы, а он выгибался словно кошка, запрокидывал голову, стараясь заглянуть мне в лицо. Как ребенок, ейбогу! И глаза такие довольные.

— Да хвати, Лер, хватит, — сказал он, хватая меня за руку, — Сухие уже. Давай тащи свой паспорт и одевайся.

На улице потеплело. День сегодня серый, влажный. Ветер то поднимается, то затихает. Серобелый снежный покров лежит повсюду и отражается в нежносером небе. Или это с неба сходит сероватое сияние и заливает все вокруг.

Всюду строят ледовые городки и ставят елки. Множество людей в ватниках топорами и пилами неторопливо стесывают лед, обращая простые ледовые плиты в жирафов, лошадей, медведей и вычурные завитушки. И на снегу, словно алмазы, лежат осколки льда.

Серое сияние небес. Тончайшие переливы от молочнобелого до молочносерого. Деревья стоят, развесясь в разные стороны голыми ветками. Иногда зима бывает такой тихой, беззвучной, неспешной. Время в такие дни замирает, в воздухе витает стылая сырость. Новый Год приближается, надвигается на меня, и мне это совсем не по нраву. Я вообще не люблю праздники, по праздникам на меня нападает тоска.

О, боже, как же сегодня тихо, серо, спокойно. Хороший день сегодня, для зимы — хороший. В морозные ясные блистающие дни я чувствую себя неживой, а сейчас — ничего, нормально. Кажется даже — живая.

Мы шли не спеша, тихо, взявшись под руку. Пелена расходилась, показались края серобелых облаков и меж ними призрачная синева, скорее даже намек на синеву. А через минуту пелена снова сомкнулась и ничего уже не было видно, одна висела над нами нежномолочная серь. Иногда задувал ветер, но не такой, как вчера. Ох, вчера был ветрище. Сразу вспоминается плач Ярославны: «О, ветре, ветрило! Чему господине насильно веяшы?». За орфографию не ручаюсь, конечно.

Мы шли, и в груди моей нарастало затаенное, странное чувство. Я думала о том, что ощущал мой отец в тот момент, когда его Ниниана сошла к нему с небес и, преклонив перед ним колена, сказала: я вся твоя, маг, возьми меня и защити меня, маг. Что у него было на душе, когда он впервые увидел ее, увидел не такой, какой она стала по его воле, а такой, какой она была подлинно? Что он почувствовал, когда увидел ее, когда Ниниана, вся лунный свет и трепетанье, шагнула к нему с небес? «Святой поднялся, обронив куски молитв, разбившихся о созерцанье»? Я думаю, это слабо сказано. Прав был тот неведомый старик из телефона, вовсе не куски молитв он обронил. Быть может, весь мир его, вся жизнь его разбились в тот миг, когда он увидал ее, зверя точенобелого, облитого лунным сиянием, когда невозможный этот зверь склонил перед ним гордую голову с луннобелым рогом. Ухнет, пожалуй, вселенная, когда тебе доведется увидеть такое, когда к твоим коленам придет — Ниниана.

Из английских баллад, с их лужаек зеленых,

Изпод кисточки персов, из смутного края

Прежних дней и ночей, их глубин потаенных,

Ты явилась под утро, сквозь сон мой шагая?

Беглой тенью прошла на закате неверном

И растаяла в золоте через мгновенье,

Полувоспоминание, полузабвенье,

Лань, мелькнувшая зыбким рисунком двухмерным.

Бог, что правит всем этим диковинным сущим,

Дал мне видеть тебя, но не быть господином,

На каком повороте в безвестном грядущем

Встречусь я с твоим призраком неуследимым?

Ведь и я только сон, лишь чуть более длинный,

Чем секундная тень, что скользит луговиной.

Мы шли по серой и сырой улице, а в груди моей чтото трепетало и билось, будто туда засунули огромную птицу. Я знаю, что мой отец и вполовину не ощущал того, что чувствую я. А чувствую я себя так, словно в мои подставленные ладони пал целый мир, хрупкий прозрачный шар — так доверчиво — в мои ладони. И сердце в моей груди замираетзамираетзамирает и, кажется, сейчас остановится. Я не слышу, не ощущаю своего сердца, но зато очень хорошо я ощущаю эту дурацкую птицу — или там не птица? Есть у меня подозрение, что там брыкается целая лошадь и того и гляди вырвется наружу, разорвав меня пополам. А Валерка вдруг остановился и спросил:

— Лер, а ты не передумаешь?

— Нет, — сказала я испуганно, — А ты?