Она стояла на песчаном высоком покрытом сумерками раннего утра косогоре. Крутом косогоре, уходящим вниз к самой реке. Она стояла и смотрела в ночь. На свет желтеющей в небе Луны. Она не спускала взгляда с бликующей яркими переливами красок ночной воды. И самой прибрежной кромки берега.
Добавить в моё избранное
178 мин, 10 сек 6962
Но покинуть эти болота, где она родилась, она не могла.
Даже из-за этой войны. Из-за взрывов и грохота, там, где-то далеко от ее болот и лесов. Нет, не могла. Она должна охранять свои заповедные места от всех непрошенных гостей и врагов. Она знает на расстоянии кто ей друг, а кто враг. За сотни лет, многому можно научиться. И сейчас она охранять будет его. Он теперь принадлежит ей. Она окрестила его собой. И превратит в волка, как и сама. И все кто сюда прейдет или начнет на него охоту, заплатит своей жизнью. Она знает, что так и будет. И она готова, чтобы не случилось.
Она стояла и смотрела в темноте и видела все. Все в глубине своего болотного леса. Смотрела туда, где на нее и его готовилась засада. После того как уползла та и другая с края болота черная злая машина, плюющая огнем и грохочущая на весь ее лес. И те люди со стреляющими палками в серых длинных одеждах и железных шапках на головах. На таких же железных гудящих конях.
Она знала, что это злые люди и не свои. Они пришли с запада на ее родную землю. Именно они принесли сюда это горе и войну.
Она видела, стоя из-за большой склоненной березы на теперь сидящих в засаде в высоком бурьяне пришедших после того как уехала плюющая огнем гремящая машина еще одних уже в черной одежде. Такой же, как на том, которого она недавно загрызла на своем болоте с белой повязкой на рукаве «На службе у Вермахта». Она, недавно утром одного такого разорвала в своей топи. И его руки до сих пор обглоданные волчьими зубами, валяются за ее домом на Волчьем хуторе. Этот просил о пощаде и тонул в болоте. Но его ей было совершенно не жалко. Она чувствовала, что он злой. Злой и очень плохой человек. Она его и убила и съела, когда была волком. И его ей совершенно было не жалко. И эти такие же тоже ждут, наверное, этого. Ждут своей гибели у края ее болот.
Они сидели и смотрели на ее болото и думали, наверное, что их в высокой траве не видно. Напрасно они так думали. Она их видела всех. Она чувствовала их зло. Они хотели зла ее миру. И она это инстинктивно чувствовала. Она их чувствовала. И чувствовала то, кто они были. И что хотели. Она поняла то, что им было нужно. Им нужен был он. Тот, кто лежал на ее болоте. Тот упавший с неба человек, что лежал недалеко от ее хутора на болотном островке.
Она положила девичьи молодые руки поверх прутьев плетня. И еще посмотрев в сторону леса, повернулась в темноте, сверкнув желтизной волчьих глаз. Пошла плавно, и не спеша в один из своих на болотном хуторе домов.
Засада у болота
Серафим Кожуба, заперев своего блуждающего по всей деревенской округе нагулявшегося без присмотра борова Борьку в сарае, с полицаями сидел на краю заросшего высокой травою лесного болота. Дальше дороги не было. На часах было двенадцать. Но в Снежницах работа по обороне деревни все еще не прекращалась. Было слышен лязг гусениц от множества гусеничных машин и танков. Это немцы зарывали в землю за огородами свою материальную боевую часть.
Пели звонко на краю болота ночные сверчки. Они заглушали любые ночные шорохи вокруг, и мешали слушать, да еще эти звуки из деревни и звук танков и машин.
— Когда они только кончат это делать! — возмутился Серафим Кожуба — Ни черта ничего со стороны болот не слышно!
— Ты должен знать как староста, Серафим — ему ответил полицай Хлыст — Немцы кропотливые по происхождению трудяги. Че в комендатуре Когель тебя не просветил на счет немецкого трудолюбия.
Серафим промолчал и ничего не ответил на едкое замечание Хлыста. Он помнил, когда пришли в деревню фрицы, эта мразь из пришлых, сразу пригрелась у новой на селе власти. Он тогда мало кого-то и знал. Отсиживался где-то до прихода немцев как все они полицаи. Это ему местному и раскулаченному в прошлом Советской властью кулаку пришлось доказывать лояльность свою немецкому оберполковнику и преданность, через предательство всех кого Кожуба считал нужным сдать фашистам. Ему, вот так как им запросто немцы шнапс не наливали, и он это помнил и презирал сам теперешних своих по предательству подельников.
Становилось совсем темно. Здесь у края болота было холодно, и полно комаров да мошки. Они, буквально заедали местных деревенских полицаев. Они знали тоже своих врагов и ели их не жалея.
Серафим Кожуба был умнее и хитрее остальных. Он нацепил накомарник, а этих троих комары с мошкой, просто заедали буквально насмерть. Они еле отмахивались от надоедливых и кровососущих болотных насекомых. Их черные шинели полицаев не спасали от этого болотного гнуса.
— Да ты, папаша шухера на селе навел — выпалил Дрыка.
— Ну, да — продолжил за него Прыщ — Немцам теперь тут не до смеха! — он рассмеялся — Вон как очконули и роют землю под своими танками.
— А ну, заткнись! — прикрикнул на него Хлыст — Весело им! Нам летчика этого поймать надо! А то, чем будем получать доверие! Вон Серафим сдал своего партизана брата да этих двух баб и порядок!
Даже из-за этой войны. Из-за взрывов и грохота, там, где-то далеко от ее болот и лесов. Нет, не могла. Она должна охранять свои заповедные места от всех непрошенных гостей и врагов. Она знает на расстоянии кто ей друг, а кто враг. За сотни лет, многому можно научиться. И сейчас она охранять будет его. Он теперь принадлежит ей. Она окрестила его собой. И превратит в волка, как и сама. И все кто сюда прейдет или начнет на него охоту, заплатит своей жизнью. Она знает, что так и будет. И она готова, чтобы не случилось.
Она стояла и смотрела в темноте и видела все. Все в глубине своего болотного леса. Смотрела туда, где на нее и его готовилась засада. После того как уползла та и другая с края болота черная злая машина, плюющая огнем и грохочущая на весь ее лес. И те люди со стреляющими палками в серых длинных одеждах и железных шапках на головах. На таких же железных гудящих конях.
Она знала, что это злые люди и не свои. Они пришли с запада на ее родную землю. Именно они принесли сюда это горе и войну.
Она видела, стоя из-за большой склоненной березы на теперь сидящих в засаде в высоком бурьяне пришедших после того как уехала плюющая огнем гремящая машина еще одних уже в черной одежде. Такой же, как на том, которого она недавно загрызла на своем болоте с белой повязкой на рукаве «На службе у Вермахта». Она, недавно утром одного такого разорвала в своей топи. И его руки до сих пор обглоданные волчьими зубами, валяются за ее домом на Волчьем хуторе. Этот просил о пощаде и тонул в болоте. Но его ей было совершенно не жалко. Она чувствовала, что он злой. Злой и очень плохой человек. Она его и убила и съела, когда была волком. И его ей совершенно было не жалко. И эти такие же тоже ждут, наверное, этого. Ждут своей гибели у края ее болот.
Они сидели и смотрели на ее болото и думали, наверное, что их в высокой траве не видно. Напрасно они так думали. Она их видела всех. Она чувствовала их зло. Они хотели зла ее миру. И она это инстинктивно чувствовала. Она их чувствовала. И чувствовала то, кто они были. И что хотели. Она поняла то, что им было нужно. Им нужен был он. Тот, кто лежал на ее болоте. Тот упавший с неба человек, что лежал недалеко от ее хутора на болотном островке.
Она положила девичьи молодые руки поверх прутьев плетня. И еще посмотрев в сторону леса, повернулась в темноте, сверкнув желтизной волчьих глаз. Пошла плавно, и не спеша в один из своих на болотном хуторе домов.
Засада у болота
Серафим Кожуба, заперев своего блуждающего по всей деревенской округе нагулявшегося без присмотра борова Борьку в сарае, с полицаями сидел на краю заросшего высокой травою лесного болота. Дальше дороги не было. На часах было двенадцать. Но в Снежницах работа по обороне деревни все еще не прекращалась. Было слышен лязг гусениц от множества гусеничных машин и танков. Это немцы зарывали в землю за огородами свою материальную боевую часть.
Пели звонко на краю болота ночные сверчки. Они заглушали любые ночные шорохи вокруг, и мешали слушать, да еще эти звуки из деревни и звук танков и машин.
— Когда они только кончат это делать! — возмутился Серафим Кожуба — Ни черта ничего со стороны болот не слышно!
— Ты должен знать как староста, Серафим — ему ответил полицай Хлыст — Немцы кропотливые по происхождению трудяги. Че в комендатуре Когель тебя не просветил на счет немецкого трудолюбия.
Серафим промолчал и ничего не ответил на едкое замечание Хлыста. Он помнил, когда пришли в деревню фрицы, эта мразь из пришлых, сразу пригрелась у новой на селе власти. Он тогда мало кого-то и знал. Отсиживался где-то до прихода немцев как все они полицаи. Это ему местному и раскулаченному в прошлом Советской властью кулаку пришлось доказывать лояльность свою немецкому оберполковнику и преданность, через предательство всех кого Кожуба считал нужным сдать фашистам. Ему, вот так как им запросто немцы шнапс не наливали, и он это помнил и презирал сам теперешних своих по предательству подельников.
Становилось совсем темно. Здесь у края болота было холодно, и полно комаров да мошки. Они, буквально заедали местных деревенских полицаев. Они знали тоже своих врагов и ели их не жалея.
Серафим Кожуба был умнее и хитрее остальных. Он нацепил накомарник, а этих троих комары с мошкой, просто заедали буквально насмерть. Они еле отмахивались от надоедливых и кровососущих болотных насекомых. Их черные шинели полицаев не спасали от этого болотного гнуса.
— Да ты, папаша шухера на селе навел — выпалил Дрыка.
— Ну, да — продолжил за него Прыщ — Немцам теперь тут не до смеха! — он рассмеялся — Вон как очконули и роют землю под своими танками.
— А ну, заткнись! — прикрикнул на него Хлыст — Весело им! Нам летчика этого поймать надо! А то, чем будем получать доверие! Вон Серафим сдал своего партизана брата да этих двух баб и порядок!
Страница 14 из 47
