Она стояла на песчаном высоком покрытом сумерками раннего утра косогоре. Крутом косогоре, уходящим вниз к самой реке. Она стояла и смотрела в ночь. На свет желтеющей в небе Луны. Она не спускала взгляда с бликующей яркими переливами красок ночной воды. И самой прибрежной кромки берега.
Добавить в моё избранное
178 мин, 10 сек 6981
Хлыст стоял с охранниками автоматчиками возле штаба немцев. И также как и все смотрел в сторону болотного леса.
Все понимали, что что-то происходило там. Перед самой грозой. Там на самих болотах. Там выли бешенным волчьим воем волки, волки которых никто даже из селян толком и не видел. Этот жуткий волчий вой привел всю деревню в сплошной взбалмошный кипеш. Все знали про легенды о тех местах, откуда никто никогда не возвращался. Знали еще от предков стариков про топкие лесистые заваленные буреломами берез и сосен болота. Все стояли, слушая этот сумасшедший кошмарный жуткий волчий вой, глядя на наползающую, на тот лес черную ночную переполненную дождем тучу. Сверкали молнии, и громыхал гром, заглушая раскаты где-то там, на фронтовой линии соприкосновения немецких и советских сил грохота перестрелок и боя.
Пока Хлыст стоял, как и все глядел в сторону болот и Волчьего хутора, мимо комендатуры в этот момент быстро, почти бегом шла местная селянка Симка Пелагина. Она, босиком по поселковой дороге, спешила от колхозного амбара к себе домой. Она, подхватив своего руками увязавшегося за ней единственного теперь на всей деревне петуха Тимошку, бегала к арестованной фашистами и запертой там до рассвета тетке Варваре и Пелагеи с харчами, чтобы покормить, хотя бы их там всех вместе с их детьми. Скоро их должны были за связь с партизанами повесить всех или расстрелять перед всей деревней по приказу оберполковника Гюнтера Когеля.
Следом за Симкой Пелагиной по дороге также почти бегом и торопясь, шла Мария Кожуба. И она подошла к Хлысту.
— Хлыст — спросила она напуганная и этим воем и пропажей своего Серафима — Ты Серафима не видел?! Он ведь с вами был там на болотах?!
— Нет, не видел — ответил, не смотря даже на нее Хлыст — Я его вообще не видел. И не был он с нами. Можешь у Прыща спросить.
Он повернулся и открыл дверь в комендатуру, а Мария побежала по деревне искать и спрашивать про своего мужа старосту деревни оставленного убитым на болотах Хлыстом и полицаями.
Хлыст уже почти вошел, отворив дверь, и в этот момент к нему подскочила Любава Дронина. Как-то незаметно прошмыгнув мимо напуганных воем автоматчиков немцев.
— Тебе че надо, Дронина — жестко он на нее наехал — Прыща может, ищешь, так он домой к тебе пошел.
— Не нужен мне этот Прыщ — пролепетала Дронина Любава — Он дрыхнет, как убитый дома. Мне нужен ты Егорушка!
— Одна ты только по имени меня зовешь — он ответил ей, вдруг как-то сразу по отношению к ней смягчившись — Я и сам уже имени своего не помню с начала еще войны. Все Хлыст, да Хлыст.
— Вот и я о том же, Егорушка! Кроме меня никто к тебе так относиться не будет! — она¸ произнесла и прильнула к полицаю, изменяя Прыщу. И обняла его, глядя, ему преданно и влюблено в глаза.
Он заволок по-быстрому Любаву в комендатуру. И закрыл на замок изнутри дверь.
Теперь они обе целуют его и обнимают, называя сыном и братом. Теперь он занимается с ними этой животной и странной любовью. Прямо здесь в этой бане в полной ночной темноте. Под шум льющейся воды из ковша.
Они обливаются по очереди той теперь ледяной ключевой водой и совокупляются по очереди.
Он совокупляется то с одной, то с другой женщиной волчицей.
Кто они? Но, как, ни странно, но он знает теперь их, но не знает еще их имен. И он сам уже не он, а кто-то уже другой. Кто он и сам не знал толком пока. Он уже не знал своего имени. И не помнил уже ничего из своей прошлой жизни. Он словно заново родился. Родился здесь на их глазах, глазах этих двух молодых женщин. Знал только то, что становился волком. Оборотнем волком, таким же, как и они.
Он был теперь здоров и чувствовал себя как-то не совсем обычно. Как-то совсем иначе. Не совсем как обычный человек. Он чувствовал себя более, чем обычный человек.
Эти налившиеся словно стальные мускулы. Во всем его молодом теле. Это тело было уже не совсем его. Он сам себя даже не узнавал. Он стал рослее и шире в плечах. И он жаждет. Жаждет любви и крови. Снова любви и крови. И он хочет вырваться наружу из этих черных бревенчатых стен. И из-под низкого банного потолка.
Этот невероятный прилив необычных чудодейственных сил внутри его тела. Нагого молодого мужского но уже наполовину только человеческого тела.
Эта яркая желтая Луна и ее яркий свет, падающий через узкое окно бани. И, освещающие их ночную обрядовую волчью любовную оргию. Оргию под волчий вой на все болото.
Их обросшие шерстью волчьи тела слились в одно целое под крышей бревенчатой бани.
Он теперь превратился в волка, как и они. И был снова в теле волка. Он чувствовал теперь все. И слышал теперь все. Все на расстоянии. Он даже услышал приближение надвигающейся на лес грозы. И затихающие перед ней все лесные звуки. Его дикий вырвавшийся из него волчий вой подхватывали те, кто стоял вокруг той бани. От этого воя сотрясался болотный, ночной лес.
Все понимали, что что-то происходило там. Перед самой грозой. Там на самих болотах. Там выли бешенным волчьим воем волки, волки которых никто даже из селян толком и не видел. Этот жуткий волчий вой привел всю деревню в сплошной взбалмошный кипеш. Все знали про легенды о тех местах, откуда никто никогда не возвращался. Знали еще от предков стариков про топкие лесистые заваленные буреломами берез и сосен болота. Все стояли, слушая этот сумасшедший кошмарный жуткий волчий вой, глядя на наползающую, на тот лес черную ночную переполненную дождем тучу. Сверкали молнии, и громыхал гром, заглушая раскаты где-то там, на фронтовой линии соприкосновения немецких и советских сил грохота перестрелок и боя.
Пока Хлыст стоял, как и все глядел в сторону болот и Волчьего хутора, мимо комендатуры в этот момент быстро, почти бегом шла местная селянка Симка Пелагина. Она, босиком по поселковой дороге, спешила от колхозного амбара к себе домой. Она, подхватив своего руками увязавшегося за ней единственного теперь на всей деревне петуха Тимошку, бегала к арестованной фашистами и запертой там до рассвета тетке Варваре и Пелагеи с харчами, чтобы покормить, хотя бы их там всех вместе с их детьми. Скоро их должны были за связь с партизанами повесить всех или расстрелять перед всей деревней по приказу оберполковника Гюнтера Когеля.
Следом за Симкой Пелагиной по дороге также почти бегом и торопясь, шла Мария Кожуба. И она подошла к Хлысту.
— Хлыст — спросила она напуганная и этим воем и пропажей своего Серафима — Ты Серафима не видел?! Он ведь с вами был там на болотах?!
— Нет, не видел — ответил, не смотря даже на нее Хлыст — Я его вообще не видел. И не был он с нами. Можешь у Прыща спросить.
Он повернулся и открыл дверь в комендатуру, а Мария побежала по деревне искать и спрашивать про своего мужа старосту деревни оставленного убитым на болотах Хлыстом и полицаями.
Хлыст уже почти вошел, отворив дверь, и в этот момент к нему подскочила Любава Дронина. Как-то незаметно прошмыгнув мимо напуганных воем автоматчиков немцев.
— Тебе че надо, Дронина — жестко он на нее наехал — Прыща может, ищешь, так он домой к тебе пошел.
— Не нужен мне этот Прыщ — пролепетала Дронина Любава — Он дрыхнет, как убитый дома. Мне нужен ты Егорушка!
— Одна ты только по имени меня зовешь — он ответил ей, вдруг как-то сразу по отношению к ней смягчившись — Я и сам уже имени своего не помню с начала еще войны. Все Хлыст, да Хлыст.
— Вот и я о том же, Егорушка! Кроме меня никто к тебе так относиться не будет! — она¸ произнесла и прильнула к полицаю, изменяя Прыщу. И обняла его, глядя, ему преданно и влюблено в глаза.
Он заволок по-быстрому Любаву в комендатуру. И закрыл на замок изнутри дверь.
Теперь они обе целуют его и обнимают, называя сыном и братом. Теперь он занимается с ними этой животной и странной любовью. Прямо здесь в этой бане в полной ночной темноте. Под шум льющейся воды из ковша.
Они обливаются по очереди той теперь ледяной ключевой водой и совокупляются по очереди.
Он совокупляется то с одной, то с другой женщиной волчицей.
Кто они? Но, как, ни странно, но он знает теперь их, но не знает еще их имен. И он сам уже не он, а кто-то уже другой. Кто он и сам не знал толком пока. Он уже не знал своего имени. И не помнил уже ничего из своей прошлой жизни. Он словно заново родился. Родился здесь на их глазах, глазах этих двух молодых женщин. Знал только то, что становился волком. Оборотнем волком, таким же, как и они.
Он был теперь здоров и чувствовал себя как-то не совсем обычно. Как-то совсем иначе. Не совсем как обычный человек. Он чувствовал себя более, чем обычный человек.
Эти налившиеся словно стальные мускулы. Во всем его молодом теле. Это тело было уже не совсем его. Он сам себя даже не узнавал. Он стал рослее и шире в плечах. И он жаждет. Жаждет любви и крови. Снова любви и крови. И он хочет вырваться наружу из этих черных бревенчатых стен. И из-под низкого банного потолка.
Этот невероятный прилив необычных чудодейственных сил внутри его тела. Нагого молодого мужского но уже наполовину только человеческого тела.
Эта яркая желтая Луна и ее яркий свет, падающий через узкое окно бани. И, освещающие их ночную обрядовую волчью любовную оргию. Оргию под волчий вой на все болото.
Их обросшие шерстью волчьи тела слились в одно целое под крышей бревенчатой бани.
Он теперь превратился в волка, как и они. И был снова в теле волка. Он чувствовал теперь все. И слышал теперь все. Все на расстоянии. Он даже услышал приближение надвигающейся на лес грозы. И затихающие перед ней все лесные звуки. Его дикий вырвавшийся из него волчий вой подхватывали те, кто стоял вокруг той бани. От этого воя сотрясался болотный, ночной лес.
Страница 30 из 47
