Ранней осенью 1988 года взвод солдат-стройбатовцев расчищал помещения в замке XVII века. Строение сильно пострадало во время последней войны и представляло собой почти сплошные руины. На угловой корпус — единственную более-менее сохранившуюся часть — зарился местный совхоз. Он-то и заказал ремонт.
Добавить в моё избранное
160 мин, 37 сек 6857
Из сумерек вынырнула худощавая фигура в рваной телогрейке и широких солдатских галифе, заправленных в сапоги.
— Стойте, козлы! — задыхаясь от быстрой ходьбы, негромко крикнул появившийся.
— Фу ты, чёрт, Федька, напугал, — Пахом, уже скинувший с плеч тушу и приготовившийся удрать, перевёл дыхание. — Ты чего побежал за нами? А в будке кто остался? Ты сторож, мать твою, тебе сторожить надо!
— А я заместо себя Ермилыча посадил, — подходя к ворюгам, сказал Федька — прыщавый, дурашливого вида парень лет двадцати. — Вытащил его из подсобки мертвецки пьяного и посадил заместо себя в будку. Пускай сидит, авось со стула не свалится. Как будто сторож… Хе-хе…
— Ты чего увязался за нами? — раздражённо заговорил Гаврилыч, застёгивая пальто на все пуговицы. — Мы тебе твою долю отдадим, сам знаешь, в первый раз, что ли.
— Я не о том, — Федька нетерпеливо махнул рукой. — Предупредить вас прибежал. Мне сейчас в будку из милиции позвонили.
Ворюги насторожились. Пахом, снова взявшийся было за тушу, крякнул и выпустил её из рук.
— Етить твою мать, — выругался Гаврилыч. — Значит, засекли нас?
— Хе-хе… — Федька осклабился. — Нужны вы им больно. Если надо, они бы вас уже сто раз взяли бы, и меня вместе с вами…
— Чего ж ты мозги нам полощешь, ежели не за нами? — Гаврилыч, озираясь, поднял воротник. — У меня и так руки трясутся от волнения, а тут ты ещё.
— У тебя от запоя руки трясутся, — сказал Пахом. — Сейчас ведь пойдёшь и сдашь свою долю Акульке за литр самогону.
— А это моё дело!
— Тише вы, козлы, — зашипел на них Федька, отчаянно скривив лицо. — Всю милицию подняли по тревоге, а вы тут корову несёте почти в открытую… Менты убийцу ищут по приметам. Это баба одна толстая, тридцать девять лет. Сейчас перекрывают все дороги из города, солдат послали на вокзал…
— То-то мы их видели у переезда, — Пахом озабоченно поскрёб в затылке.
— Баба сумасшедшая, — продолжал Федька. — На людей бросается с ножом. Мне мент, который звонил сейчас, сказал, что она всю свою семью перерезала. Она может прятаться в кустах или в канавах, и как увидит прохожего — выскакивает и бьёт ножом. Восемнадцать человек уже убила.
— Чуяло моё сердце — вчера надо было, — подавленно выговорил Гаврилыч.
— Вчера ты валялся без задних ног, уже забыл? — буркнул Пахом.
— Бежал предупредить вас, что кругом менты, — закончил Федька. — Рты-то не разевайте! А то заметут вас заодно с той бабой в один момент!
— Бросим, — решился Пахом. — Здесь у забора бросим, досками прикроем и потом придём. А то ведь, коли такие дела, заметут.
— А может, не заметут, — возразил Гаврилыч. Душа его настоятельно требовала выпивки, а Акулина без доброго куска мяса самогону не нальёт, тут и надеяться нечего. — Если сейчас пустырём пойдём, а потом по свалке, то проскочим. Нам бы только до сарая дойти, а там мы, считай, у Христа за пазухой… Ну, хватит слюни распускать, берись давай!
Амалию, которая жадно прислушивалась к разговору, бросало то в жар, то в холод. Осознав, что на неё снова — в который уже раз! — началась облава, она ощутила такой упадок сил, что едва не свалилась на самое дно своей лужи. По склону канавы, который представлял собой самую настоящую свалку, пробежала крыса. Задетая её хвостом консервная банка с шумом покатилась и шлёпнулась в гнилую воду рядом с Амалией. Вампирша вздрогнула, обернулась…
Увидев крысу, она испуганно взвизгнула. Ещё в самой первой своей, графской, жизни Амалия смертельно боялась этих мерзких тварей. Страх перед крысами таким гвоздём засел в её сознании, что и теперь её охватила паника. Осатанело визжа, вампирша пулей вылетела из канавы.
Ворюги остолбенели. Растерзанный вид толстухи и её горящие безумием глаза не оставляли никаких сомнений, что эта выскочившая из канавы баба и есть та самая психбольная, которая зарезала восемнадцать человек.
— Она, — Федька отступил на шаг, споткнулся о труп коровы и упал.
Беспорядочно размахивая руками, бросился бежать Гаврилыч. Пахом мелко закрестился, залопотал: «Чур меня, чур, во имя Отца и Сына!»… — и начал пятиться. А потом вдруг подпрыгнул и с необыкновенной резвость юркнул на угол забора.
Федька от страха не мог подняться. Он лежал, пялился дикими глазами на Амалию и дышал так, словно его только что вытащили из воды.
Вампирша опомнилась, перевела дыхание. Стрельнула глазами по сторонам. Кругом не было ни души.
«Вот лежит бочонок вкусной молодой крови», — уже совершенно спокойно подумала она, приближаясь к лежавшему.
Она запустила руку в карман платья и нащупала рукоятку ножа. Но тут другая мысль пришла ей в голову. Она показалась до того заманчивой, что вампирша даже засмеялась. Ведь совсем необязательно убивать этого незадачливого малого, достаточно вступить с ним в связь… Если ей удастся довести его до оргазма, то она спасена!
— Стойте, козлы! — задыхаясь от быстрой ходьбы, негромко крикнул появившийся.
— Фу ты, чёрт, Федька, напугал, — Пахом, уже скинувший с плеч тушу и приготовившийся удрать, перевёл дыхание. — Ты чего побежал за нами? А в будке кто остался? Ты сторож, мать твою, тебе сторожить надо!
— А я заместо себя Ермилыча посадил, — подходя к ворюгам, сказал Федька — прыщавый, дурашливого вида парень лет двадцати. — Вытащил его из подсобки мертвецки пьяного и посадил заместо себя в будку. Пускай сидит, авось со стула не свалится. Как будто сторож… Хе-хе…
— Ты чего увязался за нами? — раздражённо заговорил Гаврилыч, застёгивая пальто на все пуговицы. — Мы тебе твою долю отдадим, сам знаешь, в первый раз, что ли.
— Я не о том, — Федька нетерпеливо махнул рукой. — Предупредить вас прибежал. Мне сейчас в будку из милиции позвонили.
Ворюги насторожились. Пахом, снова взявшийся было за тушу, крякнул и выпустил её из рук.
— Етить твою мать, — выругался Гаврилыч. — Значит, засекли нас?
— Хе-хе… — Федька осклабился. — Нужны вы им больно. Если надо, они бы вас уже сто раз взяли бы, и меня вместе с вами…
— Чего ж ты мозги нам полощешь, ежели не за нами? — Гаврилыч, озираясь, поднял воротник. — У меня и так руки трясутся от волнения, а тут ты ещё.
— У тебя от запоя руки трясутся, — сказал Пахом. — Сейчас ведь пойдёшь и сдашь свою долю Акульке за литр самогону.
— А это моё дело!
— Тише вы, козлы, — зашипел на них Федька, отчаянно скривив лицо. — Всю милицию подняли по тревоге, а вы тут корову несёте почти в открытую… Менты убийцу ищут по приметам. Это баба одна толстая, тридцать девять лет. Сейчас перекрывают все дороги из города, солдат послали на вокзал…
— То-то мы их видели у переезда, — Пахом озабоченно поскрёб в затылке.
— Баба сумасшедшая, — продолжал Федька. — На людей бросается с ножом. Мне мент, который звонил сейчас, сказал, что она всю свою семью перерезала. Она может прятаться в кустах или в канавах, и как увидит прохожего — выскакивает и бьёт ножом. Восемнадцать человек уже убила.
— Чуяло моё сердце — вчера надо было, — подавленно выговорил Гаврилыч.
— Вчера ты валялся без задних ног, уже забыл? — буркнул Пахом.
— Бежал предупредить вас, что кругом менты, — закончил Федька. — Рты-то не разевайте! А то заметут вас заодно с той бабой в один момент!
— Бросим, — решился Пахом. — Здесь у забора бросим, досками прикроем и потом придём. А то ведь, коли такие дела, заметут.
— А может, не заметут, — возразил Гаврилыч. Душа его настоятельно требовала выпивки, а Акулина без доброго куска мяса самогону не нальёт, тут и надеяться нечего. — Если сейчас пустырём пойдём, а потом по свалке, то проскочим. Нам бы только до сарая дойти, а там мы, считай, у Христа за пазухой… Ну, хватит слюни распускать, берись давай!
Амалию, которая жадно прислушивалась к разговору, бросало то в жар, то в холод. Осознав, что на неё снова — в который уже раз! — началась облава, она ощутила такой упадок сил, что едва не свалилась на самое дно своей лужи. По склону канавы, который представлял собой самую настоящую свалку, пробежала крыса. Задетая её хвостом консервная банка с шумом покатилась и шлёпнулась в гнилую воду рядом с Амалией. Вампирша вздрогнула, обернулась…
Увидев крысу, она испуганно взвизгнула. Ещё в самой первой своей, графской, жизни Амалия смертельно боялась этих мерзких тварей. Страх перед крысами таким гвоздём засел в её сознании, что и теперь её охватила паника. Осатанело визжа, вампирша пулей вылетела из канавы.
Ворюги остолбенели. Растерзанный вид толстухи и её горящие безумием глаза не оставляли никаких сомнений, что эта выскочившая из канавы баба и есть та самая психбольная, которая зарезала восемнадцать человек.
— Она, — Федька отступил на шаг, споткнулся о труп коровы и упал.
Беспорядочно размахивая руками, бросился бежать Гаврилыч. Пахом мелко закрестился, залопотал: «Чур меня, чур, во имя Отца и Сына!»… — и начал пятиться. А потом вдруг подпрыгнул и с необыкновенной резвость юркнул на угол забора.
Федька от страха не мог подняться. Он лежал, пялился дикими глазами на Амалию и дышал так, словно его только что вытащили из воды.
Вампирша опомнилась, перевела дыхание. Стрельнула глазами по сторонам. Кругом не было ни души.
«Вот лежит бочонок вкусной молодой крови», — уже совершенно спокойно подумала она, приближаясь к лежавшему.
Она запустила руку в карман платья и нащупала рукоятку ножа. Но тут другая мысль пришла ей в голову. Она показалась до того заманчивой, что вампирша даже засмеялась. Ведь совсем необязательно убивать этого незадачливого малого, достаточно вступить с ним в связь… Если ей удастся довести его до оргазма, то она спасена!
Страница 22 из 46
