Лес

Пройдя по коридору на ощупь, он увидел, что уже рассвело. Он вернулся, осторожно освещая себе путь настольным ночником, подобрался к месту, где сидел Степан. Тот оставался в том же положении, за исключением одного. На лице его была улыбка, и от этой улыбки Алексея прошиб холодный пот. Переборов слабость, он протянул руку, и прикоснулся к телу Степана. Оно было холодным. Он аккуратно прихватил его за плечи, приподнял его, но тот оказался слишком тяжелым. Промучившись около часа, Алексей решил тащить его волоком. Ноги его безвольно волочились по грязной жиже, издавая не приятные булькающие звуки. Малыша, потерявшего сознание, тащить было намного проще, вдвоём — ведь тогда рядом был Мороз. Да, Мороз… где теперь этот жизнерадостный, неунывающий парень? Алексей вспоминал, как они сидели под мостом, распивая пиво, затем текилу из маленькой бутылочки. Затем он вспомнил ночной город, такой безлюдный и тихий, но в тоже время сильный и живой. От горечи тоски зажгло где-то глубоко в груди. Ноги Степана скрежетали толстыми подошвами ботинок по шершавому бетону пола, измазанного глиной. Но вот, наконец, показался свет — это свет из их лаза. Часа два он поднимал тяжёлое тело на поверхность, и все-таки вытащив Степана на свет, он рухнул рядом, слегка позавидовав ему, мёртвому. В голову пришло слово, которое иногда употребляют, говоря об усопших: «отмучался». «Точно! — подумал он. — Лучше не скажешь! Но пускать себе пулю в лоб, как хотел поступить он сам — это не выход из ситуации! Как там говорил мороз — неприкаянные души немцев?»

— Не дождётесь! — сухо прошептал он. — Помучаюсь ещё, и вас, суки, помучаю!

Он тащил его волоком до самого их лагеря, и за это время он понял, что означает ещё одно выражение: «весь в мыле». Дрожащими от перенапряжения руками, он подхватил лопату, и принялся копать. На то, чтобы выкопать яму, у него ушёл почти весь день. Когда солнце садилось, оранжевый свет его освещал два холма на лесной поляне, и два берёзовых креста. Алексей довольный проделанной работой, без сил, спустился в свою нору. Он уже понял, что ночной лес таит в себе угрозу, непонятную и необъяснимую. Он поставил на огонь котелок, смастери из проволоки для него подвес: поставив поперёк прохода железный прут, концы которого положил на полки стеллажей, и привязав к его середине проволоку. Чай вскипел, он зачерпнул полную кружку, и долго пил из неё, стараясь не торопясь растянуть удовольствие. Хотелось есть. Еды не было, но ему нужно было чем-то питаться. Он съел несколько пачек прогорклых галет, неприятно рассыпающихся во рту. Открыв пачку немецких сигарет, он вытащил одну, бумага которой покрылась серовато-зелёной плесенью. Подсушив её на огне, он закурил, сильно закашлявшись от крепкого, слегка кисловатого дыма. Сигаретный дым слега ослабил тошнотворную горечь галет. Нужно было спать, но сон не шёл к нему. Он достал бутыль с коньяком, провозившись полчаса с пробкой, он нацедил напиток в закопченную кружку. Слегка приподняв её, он выпил её содержимое залпом. Опустошив бутыль, он словно бы провалился в забытье сна. Ему ничего не снилось, снова он парил в темноте, сгустившейся вокруг него. Проснувшись, он позавтракал тухлыми галетами, запивая их сладким, душистым чаем с мятой, и закуривая горечь табачным дымом плесневых сигарет. Прихватив бутылку с коньяком, и две кружки, он направился в лагерь. Одну кружку он поставил между могилами Степана и Малыша, наполнив её до краев коньяком, положив сверху квадратик галеты. Рядом он положил несколько позеленевших сигарет. Выпив, он пошёл в сторону поля, на котором где-то стояла машина. Вернувшись под вечер в лагерь, у могил он допил остатки коньяка. Вспомнив про родник Степана, он наполнил пустую бутылку родниковой водой.

Он жил в своём убежище, день сменялся ночью, а ночь — днём. Всё в этом мире было по-прежнему. Лишь одинокий человек бродил по лесу, вдалеке от людского шума и суеты. Он изредка делал попытки выйти к машине, но делал он их как-то обречённо, не надеясь на успех. Алексей, чтобы уменьшить горечь, которую он испытывал всякий раз, когда вновь и вновь выходил к лагерю, оставлял у могил друзей бутылку с коньяком. Вернувшись к могилам, после безуспешных поисков машины, этот коньяк смягчал горечь неудачи. За это время в лесу образовалась тропа. Он пробовал обойти её — но всё время возвращался к ней же. Несколько раз он чуть было не заблудился в заросшем, и заваленном сушью, лесу. Выйдя на тропу, он был не сказано рад, что ему не придётся проводить ночь под открытым небом. Склад про себя он называл домом, это место стало для него даже чем-то большим. Галеты закончились — на складе в основном были консервы, запас галет был мал — скорее всего, этот запас был предназначен для караула, несущего дежурство на этих складах. Он открыл одну из банок, из которой неприятно пахнуло тухлым мясом. Посмотрев на серую массу внутри банки, переборов отвращение, он воткнул ложку в серую массу. Проглотил содержимое, пытаясь не прислушиваться к вкусовым ощущениям, но его тут же вырвало.