Лес

Через день он повторил процедуру, предварительно выпив полбутылки коньяка. На этот раз дело пошло. Справившись с содержимым банки, он «прикончил» бутылку, в животе его забурлило, и неприятная горечь подошла к самому горлу. Он закурил. В день он выкуривал по половине пачки сигарет — эта пагубная для здоровья привычка стала его спасеньем в этом лесу. Одной из немногих его радостей. Курение он превратил в целый ритуал: сигарета долго разминалась, затем, подсушивалась у костра, как правило, он сушил сразу всю пачку, аккуратно разложив сигареты на куске картона перед костром. Затем сигарета разминалась вновь — подсушенный табак на этот раз приятно хрустел, и после этой не хитрой операции он закуривал, цедя из чёрной кружки коньяк.«Сбылась мечта! — думал он. — Пью не спеша отличный коньяк! Могу пить его хоть сутками — коньяка полно, и торопиться некуда! Да не просто коньяк, а ещё и с сигарой!» — про себя добавил он, разглядывая почерневшую от сушки тлеющую сигарету в свете костра. Заварка, которая появилась вместе с котелком, заваривалась уже бессчетное число раз, и чай теперь имел лишь слегка желтоватый оттенок, больше походивший на мочу. С каждым днём Алексей всё больше и больше разбирался в нагромождениях коробок и ящиков. Ему удалось найти кофе, и шоколад. Шоколад сохранился превосходно, лишь тонкий белый налёт на плитках говорил о том, что ему около семидесяти лет. Зато на вкус он был просто бесподобным. Так же ему удалось найти слипшийся сахар, который приходилось размельчать топором. Иногда он слушал песню Августина, которую всё так же пели за рекой. Он вылезал на поверхность, и подолгу смотрел на ночное небо, пуская в него клубы сигаретного дыма. Он вспоминал Анжелу, дом. Он вспоминал былое, свою жизнь, казавшуюся теперь такой незначительной и бесцельной. Холодало, и с каждым разом он ощущал скорый приход зимы, которая неслышно подкрадывалась к лесу, желтя листья на березах, сгоняя птиц в стаи, и отправляя их в дальние и тёплые края.«Как бы мне хотелось сейчас стать птицей! — думал он, провожая долгим взглядом удаляющиеся клинья птичьих стай». Лес поблёк и пожелтел. Густой, массивный, он весь словно облез, как ободранная кошка, с вырванными клочьями шерсти. Алексей вылезал на поверхность почти каждую ночь, чтоб услышать немецкую песню, которая теперь исполнялась протяжно и уныло, в голосах, исполняющих её, не было больше задора и страсти, лишь грусть и обречённость чувствовалась в них. И эти чувства совпадали с теми, которые испытывал он сам. Словно бы поющие испытывали те же чувства, что и он. Он выучил слова этой песни, и иногда сам неосознанно, занимаясь своими делами, тихо напевал её.

В один из дней Алексей полез на поверхность — он уже знал, когда наступает рассвет, неведомым образом он чувствовал это. Словно бы внутри него был часовой механизм, беззвучно отсчитывающий секунды. Он чувствовал, что сегодня будет какой-то особенный день. Он вылез наверх, и оказался в совсем другом, непривычном ему мире: окружающий его привычный лес разительно изменился — всё было устлано белым снегом. Он радостно бегал, лепя из снега комки и бросая их в молчаливые стволы берёз. Часто он посещал поляну, заметённую снегом, на которой возвышались два небольших холма, и берёзовые кресты вызывали чувство скорби и грусти в его душе.

— Где же наш Мороз? — иногда спрашивал он у немых холмов, срытых под снегом.

Алексей надеялся, что другу удалось избежать гибели, что, так же как и он, тот живёт где-нибудь, в каком-нибудь брошенном немецком домике. Он был уверен — если бывалый поисковик остался жив, то он не пропадёт в лесу, который он считает для себя родным домом. Лес не даст ему пропасть.

Мысли о Боге стали приходить в его голову. Он сопоставлял виденные им факты и, осознав, что если есть тьма — то есть и свет, пришёл к выводу, что есть Бог, поскольку он видел Его противоположность. И возможно, целью его жизни и было познание Бога. Взгляд на прожитую жизнь его сильно изменился. То, что он раньше считал монументальным для себя, теперь представлялось ему незначительной трухой, пылью. Он стал молиться, сам придумывая молитвы — обращения к Богу. Он обращался к Богу, со слезами на перемазанном сажей лице. Он стоял на коленях, на сколоченных деревянных стеллажах, в глубокой, рукотворной норе. Он просил одного — чтобы тот простил его, за все его грехи, и отпустил. Отпустил его в мир — где Алексей всё знает, где его, должно быть, ещё ждут.

Как-то раз, вернувшись к могилам друзей, он обнаружил следы немецких ботинок, рисунок которых отпечатался в его памяти, словно бы немецкая нога, облачённая в грубую обувь, наступила и в его душу. Цепочка следов вела от реки, и уводила куда-то в лес.

Он так же видел множество следов лесных жителей, как он предположил, какой-то заяц постоянно крутился вокруг лаза в его убежище. Попадались и более крупные следы, неизменно ведущие на его поляну, с двумя крестами. Там у крупных зверей было излюбленное место — судя по следам на снегу.