Путешествие в Ад

И тут, вскинув голову, в дымчатом облаке из ледяных снежинок увидел её призрак, бросился за ней, и, надо же, она не растворилась, а обернулась к нему. Но какой холодной, какой далёкой показалась она именно теперь, когда она была нужна ему больше всего на свете. Он чувствовал, что, чтобы он ни говорил, как бы ни верил в свои слова — она пребывает в какой-то другой бесконечности, и нет связи между их душами.

Но тут завздыхал, корчась в муке, тот его второй, вмороженный в лёд «я», и Альфред понял, что его мысли — это его собственные мысли: «Не отступай. Видишь, как мучаюсь я. Если бы я только сдался, то мои физические муки сразу бы облегчились. Вместо этого льда я попал бы на настоящий курорт. Но такое отступление меня не прельщает. Отступать то некуда. Смерть кругом. Но за жизнью я в ад спускался. Сейчас ты это не поймёшь».

Альфред обратился к Елене:

— Стань не убегающим призраком из снов. Пусть наши души вместе всегда будут.

Она ответила ожидаемое

— Нет, нет. Любви между нами нет. Уйди. Этого я хочу.

Альфред хотел бы, чтобы этот ответ был ненавистен, боль вызвал, чтобы угнетал, чтобы рвал сильнее стальных когтей. Но накатилось какое-то вязкое, безразличное чувство — мол, так и надо.

Ему надо было отвернуться, и дальше бродить вокруг этого озера и тосковать. Ответ пришёл и из него, и из того, вмороженного в лёд двойника:

— Нет.

— Но ты мне неприятен. Надоел, — голос Елены звучал безжалостно.

Альфред чувствовал твёрдость идущего на эшафот, готово ко всему:

— Пусть это только сон, но во сне — ты моя.

— Но я прошу тебя. Видишь, хочу тебя избежать. Хочу избавиться от тебя. Даже во снах я от тебя убегаю. Во снах даже: душой, сердцем говорю — нет.

И тут Альфред почувствовал спокойствие. Он просто знал, что не отступит. Это было дороже жизни. Дороже всего. И Альфред ответил:

— Нет, и всё.

Её черты как-то подобрели, она приблизилась к нему, проговорила:

— Со временем ты всё равно меня забудешь.

Он говорил вдохновенно, пусть напыщенно, но искренне. Заполнившие его душу чувства смерти, одиночества, влюблённости и вечности позволяли ему говорить так, и нисколько не кривить душой:

— Даже боги умирают. Забыт Зевс и Перун. Звёзды потухнут, космос превратиться в пылинку. И только любовь бессмертна. Я не отступлюсь от тебя никогда. Это моё окончательное решение и всё. Говори что хочешь, считай меня безумцем. Я сказал нет, забвению и да — любви. Я люблю тебя. И это мои последние слова. Люблю.

И вот он почувствовал, что одержал победу, и она уже не убегает, как бесплодный призрак, и сам он не призрак, что он сияет, что он притягивает её, как солнце планету.

И его второе «я», заключённое в лёд, тоже сияло, двигалось, и уже шёл из глубин озера свет, вот-вот должно оно было растопиться.

Альфред указал Елене на скамейку, которая появилась теперь, и была уместна к этой обстановке. Девушка кивнула:

— Да, давай присядем.

Альфред проснулся.

Открыв глаза, он увидел, что на расстоянии вытянутой руки от него сидит, и расчёсывает волосы Елена. Гребешок она достала из сумочки, которая всё это время висела у неё на поясе и почти не истрепалась.

Багровое свечение вновь выдвинутых когтей Баронессы давало такой мистический, приглушённый свет, что Альфреду казалось, что он ещё спит.

Но всё же все те сильные, невероятные чувства влюблённости, и борьбы за свою любовь, покинули Альфреда именно в то мгновение, когда он открыл глаза. Но он только помнил, что сон был и мучительным и прекрасным одновременно. И ещё он чувствовал, что сон что-то изменил в нём самом, и эти изменения были к лучшему.

Альфреду очень хотелось вспомнить то, что он видел; и почему-то он надеялся, что у Елены был тот же сон, что и у него, что она может ему напомнить…

— Елена, — позвал он её.

Девушка только теперь заметила, что он проснулся. Повернулась к нему. Были видны только её глаза — мягкие, тёплые, одухотворённые, но в тоже время и решительные. Это были глаза человека, способного на подвиг. Такой подвиг Елена уже и совершила, отправившись в ад.

— Ну как спалось? — спросила она, и голос её был так же чудесен, как и глаза её.

Альфред подумал, что одно то, что этот голос обращён к нему, что она не исчезает, а вот с ним здесь — это уже огромное человеческое счастье. Он улыбнулся и ответил:

— Вот и я хотел спросить, как тебе спалось?

— Неожиданно хорошо, — улыбалась она ему в ответ.

— И что же тебе снилось?

— Хороший светлый сон. Я не чувствовала тяжести своего тела, да и не было у меня тела. Зато я летела среди белоснежный облаков — чистых-чистых, мягких-мягких; тёплый, нежный ветер обвивал меня, и слышалась в том ветре музыка небес — негромкая, но величественная, как сама Любовь.