Проснувшись и открыв глаза, Альфред, прежде всего, увидел своё отражение в зеркале, которое стояло напротив его кровати. Почему-то он этого отражения испугался; показалось ему, что какой-то другой, незнакомый человек смотрит на него.
Добавить в моё избранное
150 мин, 21 сек 19602
Альфред тем временем освободил Баронессу и протянул её Елене со словами:
— Вот попрошу, принять это сокровище.
— Баронесса у нас умница, — произнесла девушка и даже чмокнула кошку в нос. Та мурлыкнула, вильнула хвостом, и вновь перепрыгнула на плечо к Елене.
Они огляделись. Со всех сторон их окружали недвижимые, частично уже порушенные истуканы. Куда идти дальше было не понятно. Куда ни глянь — везде за спинами окаменевших тьма, а что таит она — неизвестно.
Елена прикрыла рот ладонью и глубоко зевнула. Молвила:
— Э-эх, выспаться бы сейчас хорошенько.
— И ты в такое время и в таком месте можешь о сне думать? — удивился Альфред.
— А в какое, кстати, время? — Елена посмотрела на свои наручные часы, но они оказались разбитыми и не работали.
Девушка сняла их и швырнула их через головы каменных чудищ.
— Наверное, в нашем городке уже наступил вечер следующего, после нашего исчезновения дня. Я так давно не спала! И вряд ли в аду мы найдём комфортные, спальные места. Везде нас будет подстерегать опасность. Правильно ли я говорю?
— В общем, да, — кивнул Альфред.
— Ну а в таком случае, может, всё-таки выспимся? Посмотри, здесь нас окружают эти статуи, они нас уже не тронут.
Елене казалось, что вопрос со сном уже решённым, и поэтому она только поинтересовалась у Баронессы:
— Как думаешь, лучше спать при включенном или при выключенным свете?
Баронесса незамедлительно отреагировала — убрала свои когти, в результате чего сомкнулась кромешная тьма.
— Альфред, ты здесь? — спросила Елена.
— Да, здесь, — буркнул он.
— Ну, так ложись…
— Заснёшь тут, на камне, — проворчал он, но, когда улёгся, то оказалось, что выпавший из сломанных каменистых конечностей прах мягкий.
— Такое чувство, будто я на перине лежу, — проговорила Елена мягким, сонным голосом.
— Только лучше не шевелиться, а то эта пыль взовьётся, и мы задохнёмся от собственного кашля, — предупредил Альфред.
Через пару минут вновь раздался голос Елены:
— Я уже почти засыпаю… Так интересно, но не страшно…
— Что тебе интересно? — устало шепнул Альфред.
— Какие сны в аду сняться? Может, в сто раз страшнее земных кошмаров. Но я всё равно не боюсь. Я больше всего на свете хочу спать…
— Мы сейчас не свете. Мы во тьме. Впрочем, это я так к слову. А вообще я тоже засыпаю. Действительно, интересно, что приснится. Вот не могу вспомнить, я, а точнее мой создатель, хоть в одной книги читал, какие сны должны приходить к путешественнику по аду…
Про себя же Альфред подумал:
«На самом деле я пытаюсь вспомнить, целовал ли мой создатель хотя бы раз эту Елену. Он вполне определённо написал, что только притворялся, разыгрывая романтическую влюблённость. Но вот целовался ли?… И почему я испытываю к Елене только дружескую привязанность. Ведь она — такое нежное, хрупкое создание… Она»…
Ему казалось, что окружающая тьма, растягивает его во все стороны, поглощает в себя. Но Альфред не чувствовал боли. Беспомощность и усталость захлестнули его, и он заснул.
После умертвляющего жара у лавового озера, Альфред перенёсся к иному, ледяному озеру. Холодные скалы дышали ненавистью, сверху нависало что-то тяжёлое, стальное.
Альфред понял, что на руках и на ногах его цепи. Он мог двигаться, но только в пределах этого озера, его берегов; мог попытаться вскарабкаться и на ледяные скалы, но дальше его уже не пускала цепь.
И ещё — несмотря на то, что он мог двигаться, какая-то его часть оставалась недвижимой, эта его часть, его второе «я», лежала, намертво прикованная к гранитной глыбе, а эта глыба была вморожена в лёд озера. Эту свою вторую часть Альфред не мог видеть, но он её чувствовал.
Он попытался разбить лёд озера, но не тут то было — лёд был твёрже камня, твёрже стали.
Не зная, что ему делать дальше, Альфред медленно побрёл по берегу. Гнетущее одиночество усиливалось с каждым его шагом.
Вдруг он осознал, что он уже умер, и никогда, во всю вечность не увидит ни одной живой души, а вечно будет бродить возле этого мёртвого озера, и чувствовать своё второе «я», которое было всё же именно им, и только добавляло в одиночество тоску своего ледяного плена.
Жутким было именно это отчётливое осознание, что вообще никогда и ничего не измениться. Услышать бы голос, увидеть бы… ЕЁ! Да — именно её, Елену, увидеть. Как же он раньше то не понимал, как это важно, пока он ещё жив, перекинуть этот мостик единения между двумя душами, чтобы они были вместе: он и она. Тогда бы не было этого адского ледяного озера, этого чудовищного, давящего одиночества.
И он упал на колени, кричал её имя, молил, чтобы вернулась она, чтобы только взглянула, просто дотронулась и шепнула: «Милый, видишь, ты не одинок. Я с тобою. Именно я, Елена».
— Вот попрошу, принять это сокровище.
— Баронесса у нас умница, — произнесла девушка и даже чмокнула кошку в нос. Та мурлыкнула, вильнула хвостом, и вновь перепрыгнула на плечо к Елене.
Они огляделись. Со всех сторон их окружали недвижимые, частично уже порушенные истуканы. Куда идти дальше было не понятно. Куда ни глянь — везде за спинами окаменевших тьма, а что таит она — неизвестно.
Елена прикрыла рот ладонью и глубоко зевнула. Молвила:
— Э-эх, выспаться бы сейчас хорошенько.
— И ты в такое время и в таком месте можешь о сне думать? — удивился Альфред.
— А в какое, кстати, время? — Елена посмотрела на свои наручные часы, но они оказались разбитыми и не работали.
Девушка сняла их и швырнула их через головы каменных чудищ.
— Наверное, в нашем городке уже наступил вечер следующего, после нашего исчезновения дня. Я так давно не спала! И вряд ли в аду мы найдём комфортные, спальные места. Везде нас будет подстерегать опасность. Правильно ли я говорю?
— В общем, да, — кивнул Альфред.
— Ну а в таком случае, может, всё-таки выспимся? Посмотри, здесь нас окружают эти статуи, они нас уже не тронут.
Елене казалось, что вопрос со сном уже решённым, и поэтому она только поинтересовалась у Баронессы:
— Как думаешь, лучше спать при включенном или при выключенным свете?
Баронесса незамедлительно отреагировала — убрала свои когти, в результате чего сомкнулась кромешная тьма.
— Альфред, ты здесь? — спросила Елена.
— Да, здесь, — буркнул он.
— Ну, так ложись…
— Заснёшь тут, на камне, — проворчал он, но, когда улёгся, то оказалось, что выпавший из сломанных каменистых конечностей прах мягкий.
— Такое чувство, будто я на перине лежу, — проговорила Елена мягким, сонным голосом.
— Только лучше не шевелиться, а то эта пыль взовьётся, и мы задохнёмся от собственного кашля, — предупредил Альфред.
Через пару минут вновь раздался голос Елены:
— Я уже почти засыпаю… Так интересно, но не страшно…
— Что тебе интересно? — устало шепнул Альфред.
— Какие сны в аду сняться? Может, в сто раз страшнее земных кошмаров. Но я всё равно не боюсь. Я больше всего на свете хочу спать…
— Мы сейчас не свете. Мы во тьме. Впрочем, это я так к слову. А вообще я тоже засыпаю. Действительно, интересно, что приснится. Вот не могу вспомнить, я, а точнее мой создатель, хоть в одной книги читал, какие сны должны приходить к путешественнику по аду…
Про себя же Альфред подумал:
«На самом деле я пытаюсь вспомнить, целовал ли мой создатель хотя бы раз эту Елену. Он вполне определённо написал, что только притворялся, разыгрывая романтическую влюблённость. Но вот целовался ли?… И почему я испытываю к Елене только дружескую привязанность. Ведь она — такое нежное, хрупкое создание… Она»…
Ему казалось, что окружающая тьма, растягивает его во все стороны, поглощает в себя. Но Альфред не чувствовал боли. Беспомощность и усталость захлестнули его, и он заснул.
После умертвляющего жара у лавового озера, Альфред перенёсся к иному, ледяному озеру. Холодные скалы дышали ненавистью, сверху нависало что-то тяжёлое, стальное.
Альфред понял, что на руках и на ногах его цепи. Он мог двигаться, но только в пределах этого озера, его берегов; мог попытаться вскарабкаться и на ледяные скалы, но дальше его уже не пускала цепь.
И ещё — несмотря на то, что он мог двигаться, какая-то его часть оставалась недвижимой, эта его часть, его второе «я», лежала, намертво прикованная к гранитной глыбе, а эта глыба была вморожена в лёд озера. Эту свою вторую часть Альфред не мог видеть, но он её чувствовал.
Он попытался разбить лёд озера, но не тут то было — лёд был твёрже камня, твёрже стали.
Не зная, что ему делать дальше, Альфред медленно побрёл по берегу. Гнетущее одиночество усиливалось с каждым его шагом.
Вдруг он осознал, что он уже умер, и никогда, во всю вечность не увидит ни одной живой души, а вечно будет бродить возле этого мёртвого озера, и чувствовать своё второе «я», которое было всё же именно им, и только добавляло в одиночество тоску своего ледяного плена.
Жутким было именно это отчётливое осознание, что вообще никогда и ничего не измениться. Услышать бы голос, увидеть бы… ЕЁ! Да — именно её, Елену, увидеть. Как же он раньше то не понимал, как это важно, пока он ещё жив, перекинуть этот мостик единения между двумя душами, чтобы они были вместе: он и она. Тогда бы не было этого адского ледяного озера, этого чудовищного, давящего одиночества.
И он упал на колени, кричал её имя, молил, чтобы вернулась она, чтобы только взглянула, просто дотронулась и шепнула: «Милый, видишь, ты не одинок. Я с тобою. Именно я, Елена».
Страница 26 из 42
