Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
Добавить в моё избранное
152 мин, 48 сек 16570
Нет-нет, эта стерва его ревнует именно к тому, кого нет и быть не может. Ну, не настолько же она одурела? Совсем нет — обычная, беспричинная бабья ревность.
И, вот, он собирался использовать эту книгу Памяти, как манок, на который приползёт библиотекарша, чтобы Бондаренко перестал претворяться собственным пенисом, мгновенно вырос до своего обычного-двухметрового роста, и высказал этому синему чулку всё то, что он о ней думает. То есть, озвучил мысль, которая только сейчас его осенила. И, конечно, в такой момент ему было не до глупого зайчишки-трусишки-степашки. Правда, при этом Бондаренко так же не учёл, что Степашка был не просто Степашкой, а ещё и Хрюшей. И вот, эта стычка с Хрюшей может подложить ему очень неплохую свинью. Потому что механизм превращений уже заработал и его теперь не остановишь. Началось всё с того, что Бондаренко уменьшился до своего гномикового размера пениса, а закончилось тем, что квартира, которая превратилась сначала в Полую Милицию, а потом в библиотеку с бесконечно длинными стеллажами, между которыми можно гонять на байке, приняла совершенно непривычный облик — ледяной пустыни.
Бондаренко знал, что библиотечная стерва не синий чулок, а байкерша, поскольку гоняет на его мотоцикле между стеллажами, но, если библиотеку превратить в пустыню, где каждая песчинка покрыта инеем, то байк на катке — совершенно бесполезен, поскольку он ездит по льду (по гаревым дорожкам), как по вертикали, потому что байкер при своей скоростной езде передвигается исключительно лёжа на левом боку… Конечно, в зависимости оттого, правша он или левша… Всех левшей нужно переключить на левостороннее движение.
То есть, Бондаренко был уверен, что библиотекарша, даже если возьмёт его байк, всё равно не сможет перемещаться на нём по льду. По льду может перемещаться только он — Бондаренко. Вернее, не по льду, а подо льдом.
5
Двойник Бондаренкиного сына не хотел идти туда, куда тянул его Коленкин.
— Это вообще дебильный дом, — возмущался он. — Ты помнишь, как провалился в подъезде? А если мы опять туда попрёмся, то… То где гарантия, что весь дом вместо подъезда не провалится в эту стебанутую каналезонку?
— Какую «каналезонку»?! Я же тебе говорил, что там морская, то есть солёная вода!
— Не помню, чтобы ты мне это говорил…
— Ты придуриваешься или на самом деле ни хрена не помнишь? Ты хотя бы помнишь, что тебе с этим папенькиным сынком нужно поменяться телами? Или тебе вообще уже всё пофиг.
— Нет, ну это-то я не отрицаю…
— А ты помнишь, что в том доме живёт этот ублюдок? Ну, который (вернее, которая) ножом пыталась мне угрожать. Помнишь?
— Чё я тебе, старый дед со склерозом? Помнить-то помню…
— Вот и решайся. Или мы возьмём её за жабры или, как ты говоришь, «дом в каналезонку провалится».
— Ну ладно, хорошо. Пойду туда, так и быть.
Пархоменко не столько не хотелось туда идти, сколько было непонятно, зачем этому Коленкину так сильно понадобилось помогать. Но Коленкин хотел убить милицейского из библиотеки. Если не убьёт его сейчас, то потом будет до старости лет кусать локти. Потому что такая жизнь — это не жизнь. Уж лучше бы он всем рассказал, что с ним сделали. Но, да, кто ж ему поверит? «Милицейский из библиотеки» — это герой местных анекдотов. Можно сказать, мифический персонаж. Если он кому-то расскажет, то максимум, чего добьётся — это насмешек.«Ха, Коленкина в задние коленки — трам-пам-пам!» «Или такое:«Ты у нас теперь не Коленкин — ты у нас Попочкин». А если убить насильника, то необходимость к покаянию снимается сама собой: Рассказав про изнасилование, придётся рассказывать и про то, как злодею пришлось расплатиться, какую сдачу он получил. А, если не убить, то — рассказать хотя бы про то, как побоялся… А почему побоялся убить какого-то жалкого психа? А потому, что он изнасиловал! — Вот примерно в таком стиле и рассказать. Если именно так сформулировать (не рассказывать про то, что это был мифический «милицейский из библиотеки», а простой педофил), то поверят. Ну, что же, что трус? Главное, что пацанчик понял хотя бы то, что он должен был его замочить!
А Коленкин был трусом. Ведь, чтобы такое про себя рассказывать, нужна определённая смелость. Такая же смелость, как у суицидника. Ну, чтобы сразу, как коленкины одноклассники поверят, успеть совершить самоубийство. Ведь зло — оно не уйдёт, если убить злодея. Оно просто переместится в другого носителя.
Коленкин даже представления не имел, что произойдёт за время его отсутствия с той ледовой равниной, которую он увидел через открытую дверь внутри бондаренкиной квартиры. Просто сердце ему подсказывало, что, если бы он вошёл туда сразу, то мог увидеть этого «мифического» милицейского. А теперь вообще неизвестно — квартира запросто может перестать быть аномальной (ведь закон подлости непредсказуем) или хозяева могут починить дверь, а потом вызвать милицию.
И, вот, он собирался использовать эту книгу Памяти, как манок, на который приползёт библиотекарша, чтобы Бондаренко перестал претворяться собственным пенисом, мгновенно вырос до своего обычного-двухметрового роста, и высказал этому синему чулку всё то, что он о ней думает. То есть, озвучил мысль, которая только сейчас его осенила. И, конечно, в такой момент ему было не до глупого зайчишки-трусишки-степашки. Правда, при этом Бондаренко так же не учёл, что Степашка был не просто Степашкой, а ещё и Хрюшей. И вот, эта стычка с Хрюшей может подложить ему очень неплохую свинью. Потому что механизм превращений уже заработал и его теперь не остановишь. Началось всё с того, что Бондаренко уменьшился до своего гномикового размера пениса, а закончилось тем, что квартира, которая превратилась сначала в Полую Милицию, а потом в библиотеку с бесконечно длинными стеллажами, между которыми можно гонять на байке, приняла совершенно непривычный облик — ледяной пустыни.
Бондаренко знал, что библиотечная стерва не синий чулок, а байкерша, поскольку гоняет на его мотоцикле между стеллажами, но, если библиотеку превратить в пустыню, где каждая песчинка покрыта инеем, то байк на катке — совершенно бесполезен, поскольку он ездит по льду (по гаревым дорожкам), как по вертикали, потому что байкер при своей скоростной езде передвигается исключительно лёжа на левом боку… Конечно, в зависимости оттого, правша он или левша… Всех левшей нужно переключить на левостороннее движение.
То есть, Бондаренко был уверен, что библиотекарша, даже если возьмёт его байк, всё равно не сможет перемещаться на нём по льду. По льду может перемещаться только он — Бондаренко. Вернее, не по льду, а подо льдом.
5
Двойник Бондаренкиного сына не хотел идти туда, куда тянул его Коленкин.
— Это вообще дебильный дом, — возмущался он. — Ты помнишь, как провалился в подъезде? А если мы опять туда попрёмся, то… То где гарантия, что весь дом вместо подъезда не провалится в эту стебанутую каналезонку?
— Какую «каналезонку»?! Я же тебе говорил, что там морская, то есть солёная вода!
— Не помню, чтобы ты мне это говорил…
— Ты придуриваешься или на самом деле ни хрена не помнишь? Ты хотя бы помнишь, что тебе с этим папенькиным сынком нужно поменяться телами? Или тебе вообще уже всё пофиг.
— Нет, ну это-то я не отрицаю…
— А ты помнишь, что в том доме живёт этот ублюдок? Ну, который (вернее, которая) ножом пыталась мне угрожать. Помнишь?
— Чё я тебе, старый дед со склерозом? Помнить-то помню…
— Вот и решайся. Или мы возьмём её за жабры или, как ты говоришь, «дом в каналезонку провалится».
— Ну ладно, хорошо. Пойду туда, так и быть.
Пархоменко не столько не хотелось туда идти, сколько было непонятно, зачем этому Коленкину так сильно понадобилось помогать. Но Коленкин хотел убить милицейского из библиотеки. Если не убьёт его сейчас, то потом будет до старости лет кусать локти. Потому что такая жизнь — это не жизнь. Уж лучше бы он всем рассказал, что с ним сделали. Но, да, кто ж ему поверит? «Милицейский из библиотеки» — это герой местных анекдотов. Можно сказать, мифический персонаж. Если он кому-то расскажет, то максимум, чего добьётся — это насмешек.«Ха, Коленкина в задние коленки — трам-пам-пам!» «Или такое:«Ты у нас теперь не Коленкин — ты у нас Попочкин». А если убить насильника, то необходимость к покаянию снимается сама собой: Рассказав про изнасилование, придётся рассказывать и про то, как злодею пришлось расплатиться, какую сдачу он получил. А, если не убить, то — рассказать хотя бы про то, как побоялся… А почему побоялся убить какого-то жалкого психа? А потому, что он изнасиловал! — Вот примерно в таком стиле и рассказать. Если именно так сформулировать (не рассказывать про то, что это был мифический «милицейский из библиотеки», а простой педофил), то поверят. Ну, что же, что трус? Главное, что пацанчик понял хотя бы то, что он должен был его замочить!
А Коленкин был трусом. Ведь, чтобы такое про себя рассказывать, нужна определённая смелость. Такая же смелость, как у суицидника. Ну, чтобы сразу, как коленкины одноклассники поверят, успеть совершить самоубийство. Ведь зло — оно не уйдёт, если убить злодея. Оно просто переместится в другого носителя.
Коленкин даже представления не имел, что произойдёт за время его отсутствия с той ледовой равниной, которую он увидел через открытую дверь внутри бондаренкиной квартиры. Просто сердце ему подсказывало, что, если бы он вошёл туда сразу, то мог увидеть этого «мифического» милицейского. А теперь вообще неизвестно — квартира запросто может перестать быть аномальной (ведь закон подлости непредсказуем) или хозяева могут починить дверь, а потом вызвать милицию.
Страница 28 из 42
