Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
Добавить в моё избранное
152 мин, 48 сек 16569
И это служит милицейскому сигналом — немедленно забираться под корешок и сидеть там до тех пор, пока библиотекарша не втулит эту книгу, случайно упавшую на пол (или уроненную кем-то из маленьких мерзавцев), в ту выщербину, из которой гаденький мальчишка её вытащил… Вытащил специально, чтобы уронить…
Библиотечному Бондаренко не приходилось впадать в лунатизм и превращаться в гнома, если он хотел вырезать одну или две страницы из этой книги Памяти. Такое он легко мог сделать и в состоянии бодрствования. Но совсем другое, если потом придётся бродить по гигантской библиотеке и вырезать страницы из очень многих книг, чтобы вклеивать их в эту. Тогда он может забыться и не услышать библиотекарши. Если в книгу Памяти вклеить вырезанные из других книг страницы, то пройдёт очень много времени и на страницах не только не останется шрамов, но и, даже, может измениться общий текст, слившись в единое целое со всеми остальными словами этой книги, которая отвечает за память трусливого зайца типа Степашки, которому удалось улизнуть от библиотечного Бондаренко. Это очень редкий случай, поэтому книге хватит времени на то, чтобы восстановиться: выздороветь после проделанного над ней хирургического вмешательства сэра Бондаренко.
Поэтому сейчас, когда этот сэр-гном переворачивал ворох страниц, бессознательно выискивая нужные листы, чтобы стереть как можно больше памяти в Степашкиной заячьей бестолковке, ему всё время вспоминался тот первый раз, когда двухметровый Бондаренко в отчаянии бродил по библиотеке, пока случайно не уменьшился в размерах. Бондаренко вспоминал этот случай каждый раз, когда из его рук ускользала жертва и ему становилось непереносимо плохо — душа разрывалась на части, как множество вырезанных страниц из книги Памяти. Первый раз, когда с ним это произошло, гном-Бондаренко не мог влезть под книжный корешок, потому что ему мешали погоны. Проклятые погоны не уменьшились в размерах и чуть не придавили бедного гномика. Ему нужно было успеть не только вылезти из-под огромных и тяжёлых корочек погон (цоканья каблучков библиотекарши в это время приближались и приближались неумолимо — интуиция её вела именно в ту сторону, где с полки упала случайная книга), но и успеть распороть швы до тех пор, пока его крошечное тельце не попалось на глаза библиотекарше и она не заверещала и не принялась ожесточённо топать ножкой; вопить на всю библиотеку «мышь» и пытаться размазать этого гномика по полу, как вредное насекомое, распугивая тем самым малышей, читающих свои глупые детские книжки. Швы Бондаренко распарывал тем же самым инструментом, которым вырезал книжные странички.
Но сейчас ему было не до воспоминаний. Если стерва-библиотекарша опять снимет свои туфельки и начнёт красться босиком, чтобы не спугнуть эту мышь, которая ворует из очень многих книжек страницы, то Бондаренко ей устроит. Он «вымахает» в свой прежний двухметровый рост и устроит разборку. Вернее говоря, очередную словесную перепалку. Ведь Бондаренко только сейчас понял, из-за чего у них конфликт с этой библиотекаршей, который тянется уже долгие и долгие годы. Она ревнует его к пустому месту: она постоянно жаловалась, что Бондаренке нет никакого дела до того, есть она рядом или её нет. Она могла на это жаловаться только в самом крайнем случае, если подозревает Бондаренку в грехе прелюбодеяния. Но она прекрасно знает, что у Бондаренки совершенно никого нет и никогда не было. Тем не менее, она продолжает его к кому-то ревновать. То есть, всё до безобразия просто. Если хочешь разгадать логику (женскую логику) этого паршивого конфликта, как загадку, то это не займёт большего труда, чем«два пальца об асфальт» — любимое Бондаренкино выражение. И вот именно это больше всего злило библиотечного милицейского:«Какого хрена я так долго не мог угадать это до омерзения простое решение? То, что эта стерва знает, что она не выдумывала объекта для ревности (не рисовала его в своих фантазиях так же аутично и бессознательно, как я принимаю размеры собственного пениса, если хочу поискать нужные мне книжки, чтобы полностью стереть всю эту никому ненужную трусливую заячью память у очередного Степашки), но всё равно продолжала ревновать. Ей, просто, ревновать очень нравится. Даже, если совершенно не к кому. Что за вредная стерва?»
Он, конечно, понимал, что вредной стерве необязательно ревновать его к несуществующим объектам (как то книжным персонажам, о которых она могла начитаться в «несуществующих» же художественных опусах, чего не скажешь о не умеющем читать библиотечном милиционере) или субъектам, которые приснились в её глупых женских эротических снах. То есть, понимал, что библиотекарша может ревновать его к детям, но ни за что бы не согласился. Дети — не считаются. Дети — это и есть то самое пустое место, о котором он говорит. Милицейский считал: детей надо любить, а не выбирать объектами ревности. Поэтому он категорически не верил, что библиотекарше вздумается выбирать детей, как объект для соперничества, а полигоном для беспричинной бабьей ревности — милиционера Бондаренко.
Библиотечному Бондаренко не приходилось впадать в лунатизм и превращаться в гнома, если он хотел вырезать одну или две страницы из этой книги Памяти. Такое он легко мог сделать и в состоянии бодрствования. Но совсем другое, если потом придётся бродить по гигантской библиотеке и вырезать страницы из очень многих книг, чтобы вклеивать их в эту. Тогда он может забыться и не услышать библиотекарши. Если в книгу Памяти вклеить вырезанные из других книг страницы, то пройдёт очень много времени и на страницах не только не останется шрамов, но и, даже, может измениться общий текст, слившись в единое целое со всеми остальными словами этой книги, которая отвечает за память трусливого зайца типа Степашки, которому удалось улизнуть от библиотечного Бондаренко. Это очень редкий случай, поэтому книге хватит времени на то, чтобы восстановиться: выздороветь после проделанного над ней хирургического вмешательства сэра Бондаренко.
Поэтому сейчас, когда этот сэр-гном переворачивал ворох страниц, бессознательно выискивая нужные листы, чтобы стереть как можно больше памяти в Степашкиной заячьей бестолковке, ему всё время вспоминался тот первый раз, когда двухметровый Бондаренко в отчаянии бродил по библиотеке, пока случайно не уменьшился в размерах. Бондаренко вспоминал этот случай каждый раз, когда из его рук ускользала жертва и ему становилось непереносимо плохо — душа разрывалась на части, как множество вырезанных страниц из книги Памяти. Первый раз, когда с ним это произошло, гном-Бондаренко не мог влезть под книжный корешок, потому что ему мешали погоны. Проклятые погоны не уменьшились в размерах и чуть не придавили бедного гномика. Ему нужно было успеть не только вылезти из-под огромных и тяжёлых корочек погон (цоканья каблучков библиотекарши в это время приближались и приближались неумолимо — интуиция её вела именно в ту сторону, где с полки упала случайная книга), но и успеть распороть швы до тех пор, пока его крошечное тельце не попалось на глаза библиотекарше и она не заверещала и не принялась ожесточённо топать ножкой; вопить на всю библиотеку «мышь» и пытаться размазать этого гномика по полу, как вредное насекомое, распугивая тем самым малышей, читающих свои глупые детские книжки. Швы Бондаренко распарывал тем же самым инструментом, которым вырезал книжные странички.
Но сейчас ему было не до воспоминаний. Если стерва-библиотекарша опять снимет свои туфельки и начнёт красться босиком, чтобы не спугнуть эту мышь, которая ворует из очень многих книжек страницы, то Бондаренко ей устроит. Он «вымахает» в свой прежний двухметровый рост и устроит разборку. Вернее говоря, очередную словесную перепалку. Ведь Бондаренко только сейчас понял, из-за чего у них конфликт с этой библиотекаршей, который тянется уже долгие и долгие годы. Она ревнует его к пустому месту: она постоянно жаловалась, что Бондаренке нет никакого дела до того, есть она рядом или её нет. Она могла на это жаловаться только в самом крайнем случае, если подозревает Бондаренку в грехе прелюбодеяния. Но она прекрасно знает, что у Бондаренки совершенно никого нет и никогда не было. Тем не менее, она продолжает его к кому-то ревновать. То есть, всё до безобразия просто. Если хочешь разгадать логику (женскую логику) этого паршивого конфликта, как загадку, то это не займёт большего труда, чем«два пальца об асфальт» — любимое Бондаренкино выражение. И вот именно это больше всего злило библиотечного милицейского:«Какого хрена я так долго не мог угадать это до омерзения простое решение? То, что эта стерва знает, что она не выдумывала объекта для ревности (не рисовала его в своих фантазиях так же аутично и бессознательно, как я принимаю размеры собственного пениса, если хочу поискать нужные мне книжки, чтобы полностью стереть всю эту никому ненужную трусливую заячью память у очередного Степашки), но всё равно продолжала ревновать. Ей, просто, ревновать очень нравится. Даже, если совершенно не к кому. Что за вредная стерва?»
Он, конечно, понимал, что вредной стерве необязательно ревновать его к несуществующим объектам (как то книжным персонажам, о которых она могла начитаться в «несуществующих» же художественных опусах, чего не скажешь о не умеющем читать библиотечном милиционере) или субъектам, которые приснились в её глупых женских эротических снах. То есть, понимал, что библиотекарша может ревновать его к детям, но ни за что бы не согласился. Дети — не считаются. Дети — это и есть то самое пустое место, о котором он говорит. Милицейский считал: детей надо любить, а не выбирать объектами ревности. Поэтому он категорически не верил, что библиотекарше вздумается выбирать детей, как объект для соперничества, а полигоном для беспричинной бабьей ревности — милиционера Бондаренко.
Страница 27 из 42
