Вы знаете, что такое полиция? Это полая милиция. Полые внутренние органы. Но, только, не смейтесь. Это не шутливая, а, наверное, скорее, даже мрачная история. Не страшная, не дешёвый хоррор, а именно мрачная.
Добавить в моё избранное
152 мин, 48 сек 16572
Короче, он тут говорит, что заходил за ту дверь Бондаренкиной квартиры, выходил на лёд и видел там русалку, но сейчас не может выйти из дома потому что в нём заблудился.
— Ему тоже память стёрли?
— Да, похоже.
Коленкин не знал, что милицейский уже ожидает их на льду, чтобы разобраться с теми, кто помешал ему вырезать страницы из одной книги Памяти и вклеить из нескольких книг-пустышек. Наверное, он думал, что Хрюша действительно потерял память и из-за этого не может выйти из здания. Он очень мало о чём запомнил из его «затравленной» путаной болтовни, но очень хотел хоть в чём-нибудь ему помочь. А иначе — что это получится? То, что они зазря вчера спасли этого«Хрюшу»?
— Подожди, — приостановил Двойник удаляющегося Витька, — кого-кого он на льду видел?
— Он говорит, что там женщина на рыбу похожа.
— Ну, понятно. Она ему так сказала, а он и поверил…
С этими словами Двойник направился в сторону двери Бондаренко, а Витёк — в сторону угла, за которым нетерпеливый «Хрюша» его дожидался.
— Правда, что ли, этот дом весь превращается в библиотеку? — усмехнулся Коленкин, заходя за угол.
— Нет, не весь, — живо отозвался ребёнок. — Квартира, в которую сейчас зайдёт тот ментовской сынок, превращается в милицейское отделение.
— Да не «ментовской» он! Я тебе серьёзно говорю…
— Думаешь, я не слышал, что он сказал про русалку?
— Чё сказал?
— Ну, что я вышел через ту дверь на лёд, а там рыбачила какая-то дама, и сказала мне, что она на рыбу похожа, а я, как дурачок, поверил в то, что она говорит.
— Да я понял! Только к чему ты это сказал про неё?
— К тому, что он тоже — наврал тебе про то, что он не «ментовской», а ты и купился…
— То есть, там реально русалка? — осклабился Витя.
— Хочешь поснимать её на мобильный?
— Нет. Хочу перевести тебя через подъезд. Ну, чтобы ты опять не провалился и не сушил… это самое. А то, в натуре, ночи здесь так быстро сменяются днями…
— Только ты обещаешь, что выйдешь вместе со мной?!
— А как библиотека из себя выглядела? — всё не отставал от него Коленкин, пока они спускались по лестницам. — Такая, с длинными стеллажами? Ещё длиннее, чем коридоры на этажах. Да?
— Главное, что она одноэтажная. Ну, плоская, в отличие от теперешнего высотного дома. Может, то, что она плоская, компенсирует то, что дом многоэтажный.
— Ну да, если это не «подземная» библиотека.
В коридоре, как обычно, было темно, потому что окна заляпаны пылью и свет с улицы слишком тусклый. Это было так, но не полностью. Света понимала, что мрак в коридоре создают двери, запертые на замок. Ведь, если бы все были так распахнуты настежь, как квартира Бондаренок (та, к которой Света в данный момент направляется), то безусловно, в коридоре было бы светло как днём.
То есть, из Бондаренкиной двери лился до такой степени яркий свет, словно эта дверь каким-то странным способом была перепутана с красивым летним окном у бабушки на даче (Света очень любила раскрывать окно в своей комнате пошире, чтобы комната за день успела как можно больше наполниться солнцем); и за этим окном светит солнце, в то время как на улице, из которой Коленкин ввёл её в эти серые и жуткие коридоры, всё небо усеяно пеленой облаков уже вторую неделю. Поэтому, несомненно, Свете было интересно подойти к Бондаренкиной двери поближе, чтобы полюбоваться, что же такого изумительного увидел за ней Коленкин и позвал её, чтобы всё это показать. И она не просто шла, а уже почти бежала.
Но нога обо что-то очень больно долбанулась — о какой-то штырь — и бегущий мальчик чуть не кувыркнулся. Бегущий Бондаренко. Вернее, двойник его сына.
Когда он склонился, чтобы присмотреться, то непонятно было, кто на кого смотрит. Дуло пистолета смотрело на сына Бондаренко и, видимо, было вовсю готово его прострелить. Рукоятка этого пистолета застряла в прощелине между панелями пола (линолеум накрывал эти панели, но местами был ободран и проглядывали пролысины бетона) и дуло смотрело в потолок. Кто всунул этот «пушкарь» между двумя бетонными плитами и, главное, зачем, было не менее непонятно, чем всё остальное, на что Света обращала внимание эти последние дни, сразу после того, как из её книги Памяти вырезали все страницы, но вклеили листы из других (обычных) книг, и после того, как с её телом началась такая чертовщина. Вообще, если потерять всю память, то день сурка, в котором живут очень многие люди, неожиданно может перекраситься в фильм ужасов. Так как появится очень много нового и неизвестного, чего с потерявшим память человеком никогда до этого не происходило и он не то, чтобы обескуражен, а не знает, как вклиниться во всё это происходящее действо. Попытаться его изменить, потому что всю жизнь, буквально с рождения, привык её менять: бороться с этой несносной жизнью, чтобы хоть что-то изменилось к лучшему.
— Ему тоже память стёрли?
— Да, похоже.
Коленкин не знал, что милицейский уже ожидает их на льду, чтобы разобраться с теми, кто помешал ему вырезать страницы из одной книги Памяти и вклеить из нескольких книг-пустышек. Наверное, он думал, что Хрюша действительно потерял память и из-за этого не может выйти из здания. Он очень мало о чём запомнил из его «затравленной» путаной болтовни, но очень хотел хоть в чём-нибудь ему помочь. А иначе — что это получится? То, что они зазря вчера спасли этого«Хрюшу»?
— Подожди, — приостановил Двойник удаляющегося Витька, — кого-кого он на льду видел?
— Он говорит, что там женщина на рыбу похожа.
— Ну, понятно. Она ему так сказала, а он и поверил…
С этими словами Двойник направился в сторону двери Бондаренко, а Витёк — в сторону угла, за которым нетерпеливый «Хрюша» его дожидался.
— Правда, что ли, этот дом весь превращается в библиотеку? — усмехнулся Коленкин, заходя за угол.
— Нет, не весь, — живо отозвался ребёнок. — Квартира, в которую сейчас зайдёт тот ментовской сынок, превращается в милицейское отделение.
— Да не «ментовской» он! Я тебе серьёзно говорю…
— Думаешь, я не слышал, что он сказал про русалку?
— Чё сказал?
— Ну, что я вышел через ту дверь на лёд, а там рыбачила какая-то дама, и сказала мне, что она на рыбу похожа, а я, как дурачок, поверил в то, что она говорит.
— Да я понял! Только к чему ты это сказал про неё?
— К тому, что он тоже — наврал тебе про то, что он не «ментовской», а ты и купился…
— То есть, там реально русалка? — осклабился Витя.
— Хочешь поснимать её на мобильный?
— Нет. Хочу перевести тебя через подъезд. Ну, чтобы ты опять не провалился и не сушил… это самое. А то, в натуре, ночи здесь так быстро сменяются днями…
— Только ты обещаешь, что выйдешь вместе со мной?!
— А как библиотека из себя выглядела? — всё не отставал от него Коленкин, пока они спускались по лестницам. — Такая, с длинными стеллажами? Ещё длиннее, чем коридоры на этажах. Да?
— Главное, что она одноэтажная. Ну, плоская, в отличие от теперешнего высотного дома. Может, то, что она плоская, компенсирует то, что дом многоэтажный.
— Ну да, если это не «подземная» библиотека.
В коридоре, как обычно, было темно, потому что окна заляпаны пылью и свет с улицы слишком тусклый. Это было так, но не полностью. Света понимала, что мрак в коридоре создают двери, запертые на замок. Ведь, если бы все были так распахнуты настежь, как квартира Бондаренок (та, к которой Света в данный момент направляется), то безусловно, в коридоре было бы светло как днём.
То есть, из Бондаренкиной двери лился до такой степени яркий свет, словно эта дверь каким-то странным способом была перепутана с красивым летним окном у бабушки на даче (Света очень любила раскрывать окно в своей комнате пошире, чтобы комната за день успела как можно больше наполниться солнцем); и за этим окном светит солнце, в то время как на улице, из которой Коленкин ввёл её в эти серые и жуткие коридоры, всё небо усеяно пеленой облаков уже вторую неделю. Поэтому, несомненно, Свете было интересно подойти к Бондаренкиной двери поближе, чтобы полюбоваться, что же такого изумительного увидел за ней Коленкин и позвал её, чтобы всё это показать. И она не просто шла, а уже почти бежала.
Но нога обо что-то очень больно долбанулась — о какой-то штырь — и бегущий мальчик чуть не кувыркнулся. Бегущий Бондаренко. Вернее, двойник его сына.
Когда он склонился, чтобы присмотреться, то непонятно было, кто на кого смотрит. Дуло пистолета смотрело на сына Бондаренко и, видимо, было вовсю готово его прострелить. Рукоятка этого пистолета застряла в прощелине между панелями пола (линолеум накрывал эти панели, но местами был ободран и проглядывали пролысины бетона) и дуло смотрело в потолок. Кто всунул этот «пушкарь» между двумя бетонными плитами и, главное, зачем, было не менее непонятно, чем всё остальное, на что Света обращала внимание эти последние дни, сразу после того, как из её книги Памяти вырезали все страницы, но вклеили листы из других (обычных) книг, и после того, как с её телом началась такая чертовщина. Вообще, если потерять всю память, то день сурка, в котором живут очень многие люди, неожиданно может перекраситься в фильм ужасов. Так как появится очень много нового и неизвестного, чего с потерявшим память человеком никогда до этого не происходило и он не то, чтобы обескуражен, а не знает, как вклиниться во всё это происходящее действо. Попытаться его изменить, потому что всю жизнь, буквально с рождения, привык её менять: бороться с этой несносной жизнью, чтобы хоть что-то изменилось к лучшему.
Страница 30 из 42
