Счастье

— О, спасибо, мсье! Я куплю папе лекарств! — счастливая школьница убегает из лавки на окраине.

Мари ушла из «семьи» в один из борделей: заработок выше и не столь случайный. Как-то само собой роль женщины-опекунши перешла к Хане, самой старшей, хоть и выглядевшей ребенком. Со временем она перестала воровать по кладбищам, занявшись только продажей добытого. Здесь талант к переодеванию и преображению развился в ней в полной мере. Она могла зайти в течении месяца несколько раз к одному и тому же покупателю, но он не узнавал девочки-школьницы в сутулом прыщавом парне, а в нём не видел старухи-старьевщицы, которой случайно повезло в мусоре найти цацку.«Семья» не процветала, но и не голодала неделями. Мальчишки добывали Ханне воду для умывания, косметику для смены образа, какую-то одежду. Она заботилась о каждом из них, придирчиво отбирала новичков, жестоко расправлялась с теми, кто позволял предательство.

От девочки, сбежавшей однажды из парка, не осталось и следа. Искала ли её тётка, Ханна не знала и не хотела знать. Наивность и вера в то, что всё легко получится, постепенно покинули её. С первым изнасилованием, с первым ударом, с первым приводом в полицию за бродяжничество. Она научилась принимать неудачи как неизбежное следствие неумелости и неосторожности. И становилась юркой, жесткой, внимательной, непримиримой. Оставаясь тонкой, звонкой и прозрачной девочкой, при взгляде на которую никак не возможно сказать, что ей больше четырнадцати.

Дети подрастали, уходили, приходили новые. Действовали тайно, стараясь не светиться, не показывать того, что действуют слаженно, а каждый план детально продуман. Ханне очень хотелось верить, что никто не наблюдает за ними пристально, но… получалось с трудом.

Все чаще и чаще полиция отлавливала беспризорников. Ханна покинула разваливающийся дом только из соображений собственной безопасности. Куда идти, она не имела представления, но точно знала, что не пропадет.

Дела не заладились сразу, как она покинула «семью»: не удавалось добыть денег, Чжао, владелец опиумной курильни и один из немногих, знающих, чем занимается Ханна, уехал на некоторое время, знакомые пребывали в полном безденежье. Домушничать или пробиваться проституцией Ханна не желала. Приходилось облапошивать прохожих, приворовывать в магазинах, пробираться в рестораны и таскать еду оттуда. Однажды именно таким путём она оказалась на кухне странного заведения, скорее дома. Увалень-повар схватил девчонку за руку.

— Эй, ты что здесь творишь?!

— Есть хочу, — ничего умнее в голову не пришло.

— Слушай, — по всей видимости, охранник не сразу понял, что имеет дело с девушкой. — подставишь мне свою попку — и мы договорились, малец.

Выбирать не приходилось. Подобный тип мог запросто отдать её полиции, а то и кому похуже. В тесной комнатушке Ханна стянула с себя капюшон.

— О-о-о, да ты девчонка! Прова-а-аливай!

— Мне нужна еда…

— А мне-то что?!

— Что здесь происходит? — старческий голос выражал негодование. — Ты работаешь тут третий день, а уже таскаешь девчонок?!

— Я её даже пальцем…

Повар был уволен мгновенно, а еврей-счетовод, зашедший на крики, стал тем, кто оставил Ханну в доме. Он долго смотрел, как она ест, а затем сказал, что от лишних рук не откажется: недавно вышла замуж и уволилась одна из служанок.

Правила были просты и полностью устроили Ханну. Уборка, внимание к моделям, мелкие поручения, никаких краж в стенах салона — и у девушки появилась собственная крохотная комнатка, еда и чистая форменная одежда.

Расторопность и внимательность и тут сыграли на руку девушке. Местные дивы порой бывали столь строптивы и неуживчивы, что мало кто справлялся с их запросами, но только не Ханна. Она легко находила в завалах кружев и боа запропастившиеся пудреницы, летала с поручениями к парфюмеру быстрее ветра, была незаметна, но в то же время всегда под рукой. Ей нравилась эта жизнь. Грязная работа и ей перепадала, но это казалось мелочами в сравнении с тем, что теперь у неё появился свой угол.

Владельца салона, чокнутого художника, она видела всего несколько раз: было не до того, чтобы рассматривать хозяина, да и он проводил часы в своей мастерской. Но и тех раз, что она видела Эйдэна, было достаточно, чтобы Ханна прониклась симпатией к мужчине. Он никогда не хамил, не ходил, а словно перетекал от шага к шагу, и был… был… самым свободным из всех, кого знала Ханна.

Однажды она встретила Мари. Встретив, не узнала. Наверное, бордель, в котором она работала был хорош: Мари расцвела, округлились формы, во взгляде сквозила поволока… Пользуясь тем, что днём салон пустует, да и девочки все еще по домам, а работа переделана, Ханна затащила Мари в свою комнату.

Мари улыбалась. Улыбалась счастливо и совсем по-детски.

— … Слушай, я же знаю, что ты любишь девочек, Ханна, а тут у тебя такое раздолье…

— Девочек?